Чарыма медленно и лениво переодевалась. Обозначались смутными пролежнями берега, а на них черными кучками, кочками осоки, камыши. Ветер начал поддувать от Николы Мокрого. Он шатался, не находя дороги, подгонял ежиком зыбь, подхлестывал на пути островок и будто относил его со своего места.
-- Пора, ребята, по домам, -- вдруг сказал Клё-нин. -- Как бы на полицию не наткнуться. Она шнырить...
Егор, Тулинов, Сережка, Кубышкин переглянулись. А Сережка подошел сразу к нему и тихонько сказал:
-- Ты погоди: дело есть. Наши поедут последние.
Клёнин присел на хромоножке и ничего не ответил.
Лодки отталкивал от берега Ане Кенинь. Чарыма катилась к городу. В корму, в спину дул попутный ветер. Три низко осевших восьмерика быстро уходили, правя к берегу. На виду подрастал водяной бобрик, и скоро лодки, казалось, вывернулись из-под людей, люди сидели на воде, их несло, топя и окидывая брызгами. Ранний предутренний туман начал вылезать со дна. С неба заскользили бледные кисеи, они наматывались одна на другую. Над выцветавшими мельканиями ткацкой фабрики с маломерками будто пошел снег и закрыл их, запорошил хлопьями.
-- Ну, какое еще, ребята, дело? Пора спать! -- лениво зевая, сказал Кленин. -- Фуксом я попал сюда.
Тогда на шею легла ему тяжелая, упругая, как гибкий очеп, рука Анса Кениня.
-- Понял теперь? -- крикнул, плюясь слюной, Тулинов.
Клёнин пожижел и побелел, как туман, обволокавший остров.