-- А я, а я тебе скажу -- жизнь улучшение помаленьку делает. Ты, ты не Тулинов, а Петушков. Ты, как петух, зря горланишь.
-- Да кой черт, наконец? Мне вот годов немного, а лет двадцать помню назад. За двадцать годов на Числи-хе два фонаря новых поставили да пять полицейских будок срубили. Какая мне от этого корысть? Я будто гляжу в окошко с постоялого двора на жизнь, а она -- чужая, а мы -- приезжие...
-- Та заносишься не по плечу, Тулинов! Не в этом главная суть. Хлеба край -- везде рай, нет ни куска -- везде тоска.
-- Тебе и хлеб-то Христа ради подают. Навалится хворь из-за спины, капиталов твоих на чуни не хватит. Не от болезни сначала, от голоду ноги протянешь.
Кубышкин засмеялся мелким, дробным, как песок, смехом.
-- Помирать все равно: что на полу, что на постеле. На Числихе мрут, на городу мрут. Смерть -- баба расхожая. В комнату войдет -- ни крестом, ни пестом от нее не отмашешься. Господь бог, я тебе скажу, не только что людей, лесу не уравнял. Ежели я прозываюсь Микиткой -- Митрея из меня не сделаешь. Ваше степенство так и останется вашим степенством В тебе пустая зависть живет. Ты, видно, около студентов пиджаком потерся. Они заразительные.
Тулинов махнул рукой.
-- С тобой говорить -- только мертвого смешить.
-- А у тебя, видно, загривок нетронутый. Не насовала тебе жизнь вот сюда, сюда, как следует...
Кубышкин потыкал себя под бока, в шею, в губы, подергал себя за кустики волос около лысины.