-- Знатье бы, знатье бы! -- шелушил щеки старый Кубышкин.
Фекла Пегая тыкала беременным животом Анса Кениня и шепталась с ним. Он говорил вполголоса:
-- Не место тебе здесь, Фекла. И от ребят мне неловко. Уходи ты!
-- Где ты, тут мне и место. Не уйду. В брюхе у меня тоже дружинник сидит. Больше народу...
И Фекла Пегая осталась. Был у Олюньки с Сережкой медовый месяц, сладкий, бессонный, синие кольца он кинул в глаза, Олюнька нацепила на рукав красный крест и сидела строго, неподвижно за Сережкиной спиной.
Егор наклонился к лицу Аннушки из метели.
-- Снежит, Аннушка, снежит! Как бы где не прокрались солдаты! Ты не замерзла? Поди погрейся!
Егор бережно смахнул с груди, с плеч ее влажный, как белый бараний жир, пласт снега. А Кубышкин не унимался, привязывался к Фекле Пегой:
-- Тебе родить надо, а ты на дворе морозишься! Не убежит тут, кроме как на небо, твой Богдан Хмельницкий!
-- Отвяжись от меня, старик! -- сердилась Фекла, -- Баба, ты знаешь, на сносях сама себе не хозяйка. Накрою тебя сарафаном... заплачешь...