Уехали солдаты. Он не пошел закрыть за ними ворота. Так и стояли они до утра открытыми. К утру пошла с Чарымы метель. И ворота заносило. Никита остался у могилы. Он поставил между ног фонарь на снег и тихонько заплакал. И как плакал Никита, вспоминал он зарытых Олюньку, Аннушку, Феклу Пегую, Кеню... Плакал он и о тех, кто безымянно лег с ними.
К полдню приехало начальство. Раскапывали могилу, доставали проститутку, раздевали. Никита смотрел раны. А потом привезли другие солдаты одиннадцатого -- разрыли на улице из-под метельного снега собаки.
Никита взглянул на одиннадцатого, пошатнулся, кинулся к нему, упал на мерзлую грудь, вцепился, обнимая, и закричал на весь погост: -- Серега! Серега! Серега!
Глава четвертая
Глеб Иванович ехал по Верейскому большаку. Город впереди помаргивал тут инде усохшими огнями, словно выгорел там дотла густой газ, зажгли малые светцы и высекали на ветру скупой трут. Вглядевшись, проверив себя, Глеб Иванович удивился и сказал Семену:
-- Где же фонари?
Семен, не оборачиваясь, с облучка ответил:
-- Загасли. В городу, видно, опять забастовка.
-- Мы когда выехали, третьеводни? -- спросил Глеб Иванович.
-- Ну да, третьеводни, -- вдруг просмеялся Семен. -- Поди... поди, и наши прикащики манишки надели?