-- Значит, сицилисты орудовали, а не поджигатели!
-- Шмуклерша-то, Шмуклерша-то, братцы!
-- Сгубило жидовку золото!
Хлопнула дверка, и фургон покатил обратно. Начальство тоже разъезжалось. Пристав подошел к казакам и опять затопал, закричал на неуходивший народ.
-- Чего стоите столбами? Какое там представление? Все кончилось! Расходись! Ж-живо!
Утро пришло пасмурное, слезливое. Был базарный день. К Толчку подъезжали мужики из деревень, шли бабы с Зеленого Луга, с Числихи, с Ехаловых Кузнецов. Казаки не пропускали. Во весь день дотлевало пожарище. И за казацкими лошадями весь день тлел народ. Городовые увозили куда-то на дрогах цветы вперемешку с коробками и картонками, оглядываясь, совали в карманы пестрые хохлы лент.
Посты сняли ночью. И тогда народ побежал на угольки к дому генеральши Наседкиной.
Сидор Мушка задумчиво глядел на пустое место в знакомой и полной еще вчера бочке домов на Толчке.
Он охотно и жарко говорил:
-- Пожарные как обшарили комнаты, слышат-послышат: в чуланчике под полом стучит... голос человеческий зовет. Тут... они за полицией. Тоже смекалистые! Троих рабов божьих выволокли, сицилистов. Пожарный один в дыру слазил. А я за ним... Поглядели мы -- а там машины разные и ящички. Ма-а-ленькая, махонькая такая комнатушка-погреб, а в боку земля выбрана еще на такую комнатушку. Года три, говорят, под землей, сволочи, жили. Обогреваться к Шмуклерше вылезали. Спали, дьяволы, в норе -- не иначе. О! Спасаются ныне люди ка-а-к!