Есенин сумрачно задумался -- и вдруг, оживляясь и злобясь на что-то, закричал, мне казалось, с похвальбой и презрением:
-- Обо мне напишут, напи-и-шут! Много напи-ишут! А мою автобиографию к черту! Я не хочу! Ложь, ложь там все! Любил, целовал, пьянствовал... не то... не то... не то!.. Скучно мне, Евдокимыч, скучно!
-- Тебя, кажется, хорошо знает Касаткин? -- спросил я. -- Вот бы кому написать.
Настроение Есенина было чрезвычайно неустойчивое: от мрачности он быстро переходил в самое благодушное состояние.
-- Да, Касаткин, -- весь заулыбался он нежнейшим вниманием к этому имени. -- Да, да. Люблю его. Ты не знаешь, какой это парень... дядя Ваня... Мы с ним давно-о... давно-о! Давнишний мой друг! Черт с ней, с биографией. Обо мне напишут, напи-и-шут!
В это время я обратил внимание на его полупьяное, но очень свежее лицо и, помню, ясно подумал о том, что он поправился в клинике.
Есенин заметил мой взгляд и, улыбаясь, сказал:
-- Тебе нравится мой шарф?
Он подкинул его на ладони, оттянул вперед и еще раз подкинул.
-- Да, -- говорю, -- очень красивый у тебя шарф!