Действительно, шарф очень шел к нему, гармонично как-то доканчивая белое и бледное лицо поэта. Шарф кидался в глаза тончайшим соединением черного тона шелка с красными маками, спрятавшимися в складках, будто выставлявшими отдельные лепестки на волнистой линии концов. Я потрогал его рукой.
Продолжая радостно улыбаться, Есенин заметил:
-- Это подарок Изадоры... Дункан. Она мне подарила.
Поэт скосил на меня глаза.
-- Ты знаешь ее?
-- Как же. Лет двенадцать назад я бывал на ее выступлениях здесь, в Москве.
-- Эх, как эта старуха любила меня! -- горько сказал Есенин. -- Она мне и подарила шарф. Я вот ей напишу... позову... и она прискачет ко мне откуда угодно...
Он опять погладил шарф несколько раз.
-- Я поеду совсем, совсем, навсегда в Ленинград, -- твердил он дальше, -- буду писать. Я еще напишу, напишу! Есть дураки... говорят... кончился Есенин! А я напишу... напишу-у! Лечить меня, кормить... и так далее! К черту!
-- А ты гляди, Сережа, как набрался сил, -- взглянув на него, сказал я, -- клиника здорово тебе помогла. Посидел бы еще с месяц, окреп бы совсем для работы. Лицо у тебя стало свежее, спокойное.