-- Что те конь понес! -- говорила Марья про себя, наклонясь в окошко. -- Будто с постели сорвался!
И весело глядела в сутуловатую спину сына, бежавшего по Дегтярке.
На заводе недосчитались многих товарищей: взяли ь мочь. Взяли и Никешку, как пришел с рыбалки: под порогом нащупали недозволенную книжку. Мать к Марье приходила поплакать о Никешке.
-- Усатый такой жандарма, мать моя, все переворочал. В нужник не посовестился, башку прямо в дыру за-пкхал. Он и порожек с изъяном усмотрел, а она там и поляживает. Уж потом и началось шаренье -- ив тру-Г)У, и в печку, и за иконы, меня-то всю ощупали... Я -- стыдить, а как главный-то ногой об пол раз... да такого матюка сказал, -- от своих отроду не слыхивала... К.и-рюха мой как дерево сидит -- будто отродясь немой... Никешка к утру подошел -- его-то им и надо... Попрощаться пожелал с отцом, с матерью -- и то не дали.
-- Дадут ли!
Кенка злой воротился с завода.
Вечером навел полную квартиру заводских и фабричных мужиков и баб, завесили рамы, сидели сторожа у ворот на лавочке -- грызли семечки; приходили длинноволосые политические, долго говорили, говорил Кенка. Марья пришла в удивление.
Степка -- старший -- стоял в дверях на кухню, будто с завистью шептал матери:
-- Что выливается из рыболова-то?
Политических вывели задворками, поодиночке, расходились кто куда; Кенка долго сидел, как проводили всех, со сторожами у ворот.