С этого и начались у Кенки собрания. Марья недовольно бормотала:
-- Остепенись, парень, до добра это дело не доведет. Плакать поздно будет. От работы отобьешься. Што тебе за корысть молодость свою губить? Жиби как все -- тебе больше других надо? Отстань, говорю! Поумнее вас не могут осилить, а вам-то и подавно.
Кенка посмеивался, таскал домой книги, бумажки пачками, револьверы; мать на чердаке в дымоход прятала -- было складено лишнее колено в дымоходе.
Поп от Богородицы на Нижнем Долу Марье говаривал по соседству:
-- Направленье у твоего сына, Штукатулиха, вредное. Слухи ходят. Как бы гром не грянул!
Мать в сердцах отвечала попу:
-- За своими ребятами гляди, отец Иван! Похабники они у тебя. Вторую девку на Дегтярке испортили. А мой Акиндин женщине слова озорного не скажет.
Отец Иван впал в краску, а язык, как у пьяного ноги, начал заплетаться.
-- За... за такие речи, Штукатуриха, заштукатурить в каменный мешок мало...
Марья засмеялась над попом.