-- Дети уважают силу. Ты была недовольна моей резкостью. Кто же прав из нас? Надо было нарыв вскрыть сразу: я его вскрыл.
-- Да. Я поняла. Горя даже имени его не произносит.
-- Понимаешь, Кенка, -- смеялся Горя у церковной сторожки, у Трифона-на-Корешках, -- я этаким мелким бесом: "Мамочка, мне хочется ко всенощной помолиться, звонят у Трифона". Она и отпустила. Я сюда -- духом.
-- Здорово! -- хвалил Кенка. -- Пойдем на гору. Я тебе припер лыко. Никешка стережет.
Ребята бежали по набережной к горе. Желтый фонарь качался им издали.
-- Мне долго нельзя! -- кричал Горя. -- Только до конца всенощной.
-- Время хватит! С акафистом, скажи, была всенощная -- поп насилу кончил.
Добежали. Никешка тут. Шварк, шварк -- один за другим понеслись с горы, пошли падать в сугробы, кувыркаться, исходить криком. Кенка на карачках съехал, Горька с Никешкой догнали девчонку, поставили на березку...
Падал лепешками снег. На берегу люди, как деревья, были запушены снегом. Колокола позванивали. Ребятишки со всего города бежали с санками: катались по ледяной горе гуськом, как обоз по зимней дороге. Повздорили с Зареченской слободой, сцепились артель на артель, кидались снегом и бились кулаками, пока с гиканьем и свистом не угнали их на другую гору.
Всенощная шла долго -- еще и еще хотелось пронестись на обындевевшем лыке от этого до того берега.