Горька прокрался с платного катка на реку, догнал друзей, и все трое кинулись из города по льду, где шире и свободнее были ледяные плесы Моши.
Убегались. Глотали лед. Сидели на снегу. Одежонка была нараспашку, пока ветер холодными пальцами не щекотал тела. Кенка вытаскивал из рваной дубленой шубенки щепотку махорки и свертывал "прямую". Попеременно курили, жадно глядя на огонь, чтобы не перетянул кто-нибудь больше.
-- Ты чаем заедай запах, Горька, -- учил Кенка, -- сухим чаем. Пожуй и конец. Никакой доктор не узнает. Мне сторож на лесопилке говорил. Хозяйский сын на лееопилке до страсти отца боится -- отец старовер, -- убьет за табак. По-ихнему, табак -- чертово кушанье. Вот табак у сторожа и держит. Украдчи прибежит, насопается, а потом рот чаем набивает. И сторожу хорошо: готовый табак и чай. Пробавляется!
Горька закашливался от махорки, Кенка передразнивал, а Никешка колотил по спине.
-- Ну, барин, не бери в себя, раз ухватки не достает! -- кричал Кенка. -- Это тебе не папиросы. Чего у отца седня не стянул папирос? Товарищей не грех угостить. А то цигару! Я за копейку покупал цигару, братцы, всю вытянул за один раз. Поди, с час курил. Весь день в башке, как на лошади с рельсами ездили. Во какой трезвон! Будто -- за полтинник одна штука цигары продают. Такую бы опробовать ничего себе. Через нос только цигару нельзя курить -- болезни в носу заводятся, наросты нарастают с кулак. У одного немца -- немцы цигары обожают -- второй нос вырос. Маеты было немчуре -- не оберешься!
С реки ребята забирались к Кенке. Отогревались с мороза. Кенка вытаскивал из своего сундучка -- в углу стоял -- рваные черные карты.
И начиналась игра в свои козыри, в дураки, а то в ослы и акульку, чаще в акульку. Мамин клетчатый платок повязывали с одной головы на другую. Раззадоривали тятьку. Жульничали. Обыгрывали.
-- Мне, ребята, платка не надо. Я так, -- просил Кенсарин, -- я не маленький. Што вы?
Как не отбивался Кенсарин -- надевали. Марья хваталась за живот.
-- Ой, ой, -- кричала, -- помру! Образина ты, образина!