-- Го-го! -- гоготали старшие сыновья. -- Не суйся на старости лет, куда не спрашивают! А сами подсаживались -- раздавали.
-- Тятька -- баба, баба! -- визжал Кенка. Кенсарин и смеялся и сердился.
-- Ну, ну, -- ворчал он, -- будет ужо! Играть так играть! Раздавай! Чего хайло открыл?
-- Ой, -- не унималась Марья, -- связался черт с младенцем!
Кенсарин косился на Марью и подсмеивался:
-- Ишь, ребята, матери завидно стало. Садись! Мы те наденем на голову корчагу заместо платка.
-- И одного дурака будет, -- отвечала со смехом Марья, -- во раздикасился, черт!
Наигравшись в карты, начинали играть в ималки. Завязывали глаза Кенке тем же клетчатым платком, прятались в тесной комнатушке за стол, за стулья. Кенка шарашился, хватал руками воздух, подсовывали мамку -- ухватывал, срывал с глаз платок, а мать не играла -- не считалось. Шум, грохот, рев в комнатушке. Подставлял тятька Кенке ногу, тот об пол. Смех и слезы. Поочередно завязывали глаза всем.
Когда надоедало играть, ребятишки садились в угол, открывали книгу, находили сказки. Никешка не читал -- представлял, -- смотрели ему в рот, слушали, не шелохнувшись, одна Марья мешала -- все разговаривала.
-- Отстань ты, егоза! -- махал рукой Кенсарин. -- Дай послушать!