А время бежало без передышки. Год-другой -- и у штукатуровского домишка -- с голым барабанчиком на кривых ножках дыбал Кенка и гукал отцу. Издали видел Кенка рыжий отцовский пиджак и кожаные опорки на босу ногу. Кенсарин вытирал ржавые руки о пиджак, подхватывал Кенку под мышки, вскидывал выше головы и весело запевал:
-- Акинди-ик, Акинди-ин Кенсари-инович!
У Кенки захолынывало сердце, глаза круглились маленькими монетками, а на голове пушился белый пушок.
Отмахав Кенку, отец ставил его наземь и вел за руку в дом.
-- Катись, катись, колесо!
Кенка взглядывал на отца и бормотал что-то непонятно?..
И, будто понимая, отец отвечал:
-- Да, брат, кавалеристом, говорю, будешь: ноги ровно для седла сделаны! Ша-га-ай, ша-га-ай, малец! На ступеньку -- раз, на другую -- два. Вот как Кен-ка-то!
Кенка взвизгивал на отцовский голос, заглядывал отцу в лицо и широко заносил на ступеньку кривую ножку.