Он видел, как белый Султан мчался, работая ногами, словно били на молотьбе цепы. Отец размахивал руками. Мать прикорнула носом в тальмочку. Нефед оглядывался. Кенка сучил кулаки, еще раз злобно плюнул на дорогу -- глаза не глядели на катанье, -- нахлобучил на глаза рваную заячью шапку и тихонько побрел домой.
Одному было хорошо дома -- все ушли на катанье -- поплакать от злости. Печально лились звоном колокола к вечерне у Богородицы на Нижнем Долу; соборный колокол гудел густо за двойными зимними рамами; в комнате темнело. Кенка сидел на отцовской кровати, слышал душный запах ржавчины и замазки от подушки, от одеяла; из глаз лились обидные слезы. Вспоминал Кенка светлые комнаты Гори, игрушки, Султана, Нефеда с часами, большую медвежью полсть. Кенка злобно думал, как хорошо бы прибежать в комнату друга, распинать, растоптать и железную дорогу, и лошадок, и ящик с музыкой, подпалить со всех четырех сторон дом, вывести Султана из конюшни, вскочить на него, свистнуть -- и был таков.
Кенка чувствовал, что и Султан и дом мешают ему дружиться с Горькой по-настоящему, по-хорошему, не украдкой, как с Никешкой.
Пришли отец с матерью, старшие братья, мать вздула огонь.
-- Домовничаешь, Кенка? Ключ-то сразу нашел? -- спросила мать. -- Сторож хороший! Всех собак, что ль, перегонял засветло?
Кенка молчал.
-- Был на катанье-то? -- спрашивал отец.
-- Был.
-- Невесту себе не выбрал?
-- Выбрал.