Испокон веку на масленой, в субботу, в городе бывало катание. По широкой Царской улице версты на две двигались тысячи лошадей. От колокольцев, бубенцов и ширкунцов в ушах стоял густой и липкий звон. Лошади помахивали разукрашенными гривами, хвостами и поблескивали серебряными сбруями. Новые дуги разных цветов колыхались из стороны в сторону: то прямо словно по телеграфным столбам вытягивались во всю Царскую улицу -- и замирали в неподвижности, -- то трогались опять в путь, кланялись друг дружке. Седоки на лошадей тпрукали, подергивали вожжами. Девки, молодайки показывали саки, ротонды, бархатные дипломаты, плюшевые, на лисьем меху. Так вроде огромного царского кренделя и катались с полуден до ночи по Царской улице.
С панели смотрел народ -- выбирал невест, пускал словцо прилипчивое, как хворь, на ветер.
Кенка с Горей не один раз обогнули по кренделю, покатали их Кенкины деревенские родственники, высадили у выезда из города.
Постаивали тут ребята, поглядывали, как подъезжали и подъезжали из полей новые парочки.
Засмотрелись они на жеребца с норовом -- выскочил из оглобель, смял весь круг, вывалил невесту в сугроб. Горя забыл отскочить от Кенки -- наехали папа с мамой на Султане. Как назло, ребятенки стояли обнявшись.
Мама покачала головой, а папа Нефеду в спину перчаткой: приказал остановиться. Нефед с облучка глядел жалостливо. Кенка увидал злые глаза своего обидчика, уперся нахально в него и усмехался во весь рот.
Папа отвертывался, вздрагивал, закутывался полстью.
С отпущенной головой сел Горя в санки.
-- Аресто-ван-ный! Аресто-ван-ный! -- вдруг заорал Кенка. -- Загра-ба-а-стали!
И плюнул раз и другой по пути.