-- Ты знаешь мою жизнь,- продолжал студент, и голос его зазвучал вдруг серьезно,- знаешь, что я- и теперь еще - глупый мальчишка. И потому, что ты старый и заслуженный ученый, богатый, повсюду известный, украшенный орденами и" титулами, только потому, что ты мой дядя и единственный брат моей матери,- ты думаешь, что имеешь право воспитывать, меня? Но есть у тебя право или нет, ты этого делать не будешь. Ни ты, никто - одна только жизнь.

Профессор хлопнул себя по колену и рассмеялся.

-- Да, да, жизнь! Подожди, мой милый, она тебя воспитает.

У нее достаточно острых углов и краев. Много незыблемых правил, законов, застав и преград!

Франк Браун ответил:

-- Они не для меня. Не для меня, так же как и не для тебя. Ведь ты же, дядюшка, обровнял все эти углы, пробил преграды, насмеялся над законами,- что же, и я так могу сделать.

-- Послушай-ка, дядюшка,- продолжал он.- Я тоже хорошо знаю твою жизнь. Весь город, даже воробьи щебечут о ней с крыш. А люди шепчутся только и рассказывают потихоньку, потому что боятся тебя, твоего ума и твоей, да, твоей, власти и твоей энергии. Я знаю, отчего умерла маленькая Анна Паулерт. Знаю, почему твой красивый садовник должен был так быстро уехать в Америку. Знаю и еще кое-какие истории. Ах, нет, я не смакую их. И не возмущаюсь ничем. Я, быть может, даже немного восторгаюсь тобою, только потому, что ты, как маленький король, можешь безнаказанно делать подобные вещи. Я только толком не понимаю, почему ты имеешь такой невероятный успех у всех этих детей - ты, ты с твоей уродливой рожей. Тайный советник играл цепочкой от часов. Потом посмотрел на племянника, спокойный, почти польщенный и сказал: "Правда, ты этого не понимаешь?" Студент ответил: "Нет, не понимаю. Но зато прекрасно знаю, как ты до этого дошел! Ты давно имеешь все, что хочешь, все, что может иметь человек в нормальных границах буржуазности, и тебе хочется пробить их. Ручью тесно в старом русле, он выходит дерзко наружу и разливается по берегам. Но вода его - кровь".

Профессор взял бокал и протянул его Франку Брауну: "Налей-ка, мой милый,- сказал он. Его голос немного дрожал и звучал какою-то торжественностью.- Ты прав. Это кровь, твоя и моя кровь".

Он выпил и протянул юноше руку.

-- Ты напишешь матери так, как мне бы хотелось?- спросил Франк Браун.