-- Вероятно,- ответил Франк Браун.- А вы что поделываете?
-- Что поделываю? - повторил вопрос пастор. - По-прежнему злюсь: на старом нашем Рейне все больше и больше пахнет Пруссией. Поэтому сочиняешь для развлечения глупые театральные пьески. Я ограбил уже всего Плавта и Теренция-теперь я работаю для Гольберга. И подумайте только, директор платит мне теперь гонорар - тоже своего рода прусское изобретение.
-- Так радуйтесь же! - воскликнул адвокат Манассе. -- Впрочем, пастор написал еще целый научный трактат,- обратился он к Франку Брауну,- могу вас уверить, превосходный, вдумчивый труд.
-- Что за пустяки!- воскликнул старый викарий.- Просто маленький опыт...
Станислав Шахт перебил: "Ах, бросьте, ваша работа - самый ценный вклад в изучение Александрийской школы, ваша гипотеза о неоплатоновском учении об эманации..."
Он сел на своего конька и стал говорить, словно епископ на церковном соборе. Высказал возражения, заявил, что не согласен с тем, что автор встал всецело на почву трех космических принципов, хотя, правда, лишь таким путем ему удалось проникнуться духом учения Порфирия и его учеников. Манассе возразил, в спор вмешался и сам викарий. Они так волновались, будто во всем мире не было ничего более важного, чем монизм Александрийской школы, который, в сущности, был ничем иным, как мистическим самоуничтожением "я", самоуничтожением путем экстаза, аскезы и теургии.
Франк Браун молча слушал их. "Вот Германия, - думал он,- вот моя родина". Год тому назад, вспомнилось ему, он сидел в баре - где-то в Мельбурне или Сиднее, с ним было трое мужчин: судья, епископ и известный врач. Они спорили и ссорились не меньше, чем эти трое,- но у них речь шла о том, кто лучший боксер: Джимми Уолш из Тасмании или стройный Фред Коста, чемпион Нового Южного Уэльса.
Сейчас же перед ним сидели маленький адвокат, все еще не получивший звания советника юстиции, священник, писавший глупые пьески для театра марионеток и, наконец, вечный студент Станислав Шахт, в сорок лет сдавший наконец докторский экзамен и не знавший теперь, что ему делать. И эти трое говорили о самых ученых, далеких от жизни вещах, не имевших решительно ничего общего с их деятельностью, говорили с той же уверенностью и с тем же знанием, с каким собеседники его в Мельбурне - о боксе. О, можно просеять сквозь сито всю Америку и всю Австралию и даже девять десятых Европы, и все же никогда не найдешь такой бездны учености...
"Вот только - все это мертво, - вздохнул он. - Давно уже умерло и пахнет гнилью,-хорошо еще, что они того не замечают".
Он спросил викария, как поживает его воспитанник, молодой Гонтрам. Адвокат Манассе тотчас же прервал свою тираду.