Он взял письмо и устремил взгляд в пространство. Он сознавал, что обе они правы, чувствовал прекрасно, что оставаться нельзя. Но им снова овладело ребяческое упрямство, оно кричало ему: "Нет, нет".
-- Ты поедешь?- спросила она.
Он сделал усилие над собою и ответил решительным тоном: "Да, кузина".
Он пристально смотрел-следил за каждым движением ее лица. Ему достаточно было небольшого движения губ, легкого вздоха, чего-нибудь, что выдало бы ее сожаление. Но она оставалась спокойна, серьезна, - ни признака волнения не было на ее застывшей маске.
Это обидело его, оскорбило, показалось своего рода вызовом. Он еще плотнее сжал губы. "Так я не поеду",- подумал он.
Он подошел, протянул ей руку. "Хорошо, - сказала она, - хорошо". - "Я пойду". - "Но я поцелую тебя на прощание, если позволишь". В глазах его блеснул огонек. Против воли он вдруг сказал: "Не делай этого, Альрауне, не делай". И голос его был похож на ее.
Она подняла голову и быстро спросила: "Почему?"
Он заговорил ее же словами, но у нее было чувство, будто он делает так умышленно. "Ты мне симпатична, - сказал он, - ты была добра ко мне сегодня. Много розовых губ целовал мой рот - и побледнел. Теперь же - теперь же пришла твоя очередь. Поэтому лучше, если ты меня не поцелуешь".
Они стояли друг против друга - глаза их сверкали стальным, волнующим блеском. На губах у него играла невидимая улыбка: острым и несокрушимым было его оружие. Ей предстоял выбор. Ее "нет" было бы его победой и ее поражением - он с легким сердцем ушел бы тогда. Ее "да" - было бы жестокой борьбой. Она поняла это,- поняла так же, как он. Все останется так, как было в первый же вечер. Только: тогда было начало и первый удар - тогда была еще надежда на исход поединка. Теперь же - теперь был уже конец. Но ведь он сам бросил перчатку...
Она подняла ее. "Я не боюсь", - сказала она. Он замолчал, но улыбка заиграла на его губах. Он почувствовал серьезность момента.