-- А сколько вы уже выкурили сегодня, фрау Гонтрам?
-- Штук двадцать,- засмеялась она,- но вы же знаете, дрянных, по четыре пфеннига за штуку. Хорошую выкурить приятно. Дайте-ка вот эту толстую.
Она взяла тяжелую, почти черную "мексико".
Манассе вздохнул:
-- Ну, что тут поделаешь? Долго будет так еще продолжаться?
--Ах,- ответила она.- Только не волнуйтесь, не волнуйтесь. Долго ли? Третьего дня господин санитарный советник сказал: еще месяцев шесть. Но знаете, то же самое он говорил и два года назад. Я все думаю: дело не к спеху - скоротечная чахотка плетется кое-как, шагом!
-- Если бы вы только не так много курили,- тявкнул маленький адвокат.
Она удивленно взглянула на него и подняла синеватые тонкие губы над блестящими белыми зубами.
-- Что? Что, Манассе? Не курить? Что же мне еще делать? Рожать - каждый год - вести хозяйство - да еще скоротечная - и не курить даже?
Она пустила густой дым прямо ему в лицо. Он закашлялся. Он посмотрел на нее полуядовито-полуласково и удивленно. Этот маленький Манассе был нахален, как никто, он никогда не лез за словом'' в карман, всегда находил резкий удачный ответ. Он тявкал, лаял, визжал, не считался ни с чем и не боялся ничего. Но здесь, перед этой изможденной женщиной, тело которой напоминало скелет, и голова улыбалась, точно череп, которая уже несколько лет стояла одною ногою в гробу, - перед нею он испытывал страх. Только неукротимая власть локонов, которые все еще росли, становились крепче и гуще, словно почву под ними удобряла сама смерть, ровные блестящие зубы, крепко сжимавшие черный окурок толстой сигары, глаза, огромные, без всякой надежды, бессердечные, почти не сознающие даже своего сверкающего жара, - заставляли его замолкать и делали его еще меньше, чем он был, меньше даже, чем его собака.