-- Видите ли, господа, в ближайший вторник мне опять! придется присутствовать при смертной казни. И меня мороз! дерет по коже при мысли...
Секретарь вытянул голову:
-- Ах, господин прокурор, -- прервал он его, -- не можете ли вы взять меня с собою? Мне ужасно хотелось бы увидеть казнь. Пожалуйста!
Прокурор поглядел на него с горькой улыбкой.
-- Ну, конечно, -- промолвил он, -- конечно. Так и я клянчил в первый раз. Я отсоветую вам, но вы будете упорствовать. А если я вам откажу, то не сегодня-завтра вас возьмет с собой другой коллега. Итак, я вас возьму, но могу вас уверить, что| вам будет стыдно, как никогда во всю жизнь.
-- Благодарствуйте, -- промолвил секретарь и поднял стакан. -- Очень благодарен вам. Разрешите мне выпить за ваше здоровье?
Но прокурор не слышал. Он был поглощен мрачными мыслями.
-- Знаете, -- обратился он к председателю, -- что самое ужасное? То, что преступление -- позорное, гнусное преступление -- приводит нас к мысли, что оно все-таки гораздо выше -- о, еще как выше, -- чем мы, якобы непогрешимые судьи справедливости. И что оно, при всем своем бездонном беззаконии, являет собою силу, которая развевает по ветру всю ветошь наших формул и словно огнем расплавляет железный панцирь законов и параграфов, прикрывавший нас. И мы, словно голые черви, ползаем пред ним в пыли.
-- Любопытно, к чему вы клоните? -- промолвил председатель.
-- О, я вам расскажу сейчас случай, -- предложил прокурор, -- который произвел на меня самое сильное впечатление, какое я когда-либо испытывал в жизни. Это было четыре года тому назад, 17 ноября. Я присутствовал тогда в Саарбрюкене при гильотинировании разбойника Кошиана. -- Мари, еще кружку! прервал он себя.