Но она не находила слов. Как сказать то, что чувствовала: я -- теперь ничто, только одна рана, большая кровоточащая рана. Я -- только один крик, страстный крик: Войланд!
Нет, она не может писать бабушке. Яну... Кузену -- да, это может получиться.
Она написала ему: Войланд. Она думает о Войланде, о бабушке, о нем. О соколах. Она так одинока, так покинута и Богом, и людьми. Если бы у нее было хоть что-то, напоминающее ей о Войланде...
Не согласится ли он попросить бабушку прислать ей что-нибудь. Больше всего хотелось бы ей иметь серебряный кубок. Нюрнбергский кубок мастера Венцеля Ямнитцера, драгоценный кубок с летающими соколами.
У нее опустились руки. Эндри тяжело вздохнула. Соколиный кубок -- да ведь это драгоценнейшая вещь в Войланде. Бабушка никогда не даст его ей.
Она разорвала письмо. Сидела тихая и безутешная. Без слез -- горели сухие глаза.
* * *
Ян Олислягерс услыхал пронзительный голос докторши. Обернулся и увидал, что она стоит у дверей и в бешенстве кричит на старшую сестру:
-- С ума вы сошли? Это похоже на праздник стрелков! Ярмарочная сутолока, базарные украшения! Не хотите ли вы еще поставить и карусель, качели, тир! А сами будете выступать как Игрушечная королева или дама без живота! Что это вам пришло в голову превратить мое заведение в сумасшедший дом, дуреха?
-- Мы думали, что так будет лучше, -- лепетала старшая сестра. -- Вы ведь приказали привести зал в порядок и достойно убрать его для приема гостей.