Мы положительно утверждаем, что подобная постановка вопроса была бы в основе своей неправильной. Для нас совершенно ясно, что "Современник", и изменив своему знамени, мог бы рассчитывать на успех, так как "нигилистическое" направление, органом которого он являлся в начале 60-х гг., было скомпрометировано в глазах довольно широких общественных групп, и эти группы могли выделить из своей среды достаточно многочисленный контингент читателей для "отрешившегося от своих заблуждений" "Современника", как выделяли их для других журналов той эпохи, в основе своей враждебных нигилизму, каковы "Русский Вестник" Каткова, "Время" Достоевского. Широкие литературные связи, огромнейший журнальный опыт и много раз засвидетельствованная исключительная умелость Некрасова в области ведения журнального дела служили достаточной гарантией, что Некрасов сумел бы добиться и для преобразованного "Современника" значительного успеха. Независимо от этого соображения, основательность которого, думается нам, неоспорима, мы в защиту нашей точки зрения имеем выдвинуть и другое. В нашей статье "Некрасов в роли редактора-издателя "Современника" (см. нашу книгу о Некрасове: "Некрасов. Сборник статей и материалов". М. 1914 г., стр. 120-- 143), а в особенности к статье "Практичность Некрасова в освещении цифровых и документальных данных" ("Вестник Европы" 1915 г., No 4), основанной на материале, извлеченном из найденного и обследованного нами архива конторы "Современника", содержатся совершенно, неопровержимые данные, устанавливающие, что в рассматриваемый период времени благосостояние Некрасова отнюдь не зависело от того журнального предприятия, что нередко бывали моменты, когда он вкладывал в журнал свои личные средства, что в последние годы существования "Современника" доходы от его издания тратились Некрасовым преимущественно на поддержание "бедных сирот, завещанных "Современнику" людьми, бывшими ему полезными" (слова Некрасова из его письма к Плетневу), т. е. семействам сосланного Чернышевского и умерших Панаева и Добролюбова. Ясно, что при таких условиях личные выгоды от издания "Современника" или вовсе отсутствовали для Некрасова, или же были настолько незначительны, что, разумеется, не ради них он держался за издание журнала. Основным мотивом для Некрасова являлся в данном случае мотив общественный: узы, соединявшие его с Чернышевским и Добролюбовым, были не только узами личной дружбы, но и узами идейного единомыслия, а потому Некрасов не мог не желать, чтобы над "Современником" развевалось знамя, водруженное при его активном участии этими двумя "великими разночинцами". Образ мыслей Некрасова в исходе 1862 г., думается, определялся, по преимуществу, этим -побуждением...
Некоторый перелом к лучшему в отношении Елисеева к Некрасову произошел, повидимому, в 1866 г. в роковые дни, предшествовавшие окончательному запрещению "Современника". 27 апреля, на обеде в Английском клубе, Некрасов, как известно, прочел льстивую оду Муравьеву-Виленскому в надежде спасти свой журнал, а через несколько дней совершил поступок, с чрезвычайной яркостью обнаруживший, что, несмотря на оду, этот недопустимый компромисс с своей совестью, он вовсе и не думал отрекаться от направления своего журнала, не думал рвать с наиболее "скомпрометированными его сотрудниками. Мы имеем в виду его помещение квартиры только что арестованного Елисеева. Последний так повествует об этом интереснейшем эпизоде в своих воспоминаниях: "На другой день после моего ареста Некрасов храбро явился на мою квартиру, чтобы осведомиться: что случилось и как? Я говорю "храбро" потому, что ни один из моих товарищей и вообще никто из сотрудников "Современника" не решился это сделать. Ибо с того момента, когда о выстреле Каракозова стало известно всему Петербургу, все прикосновенные к литературе тотчас поняли, что как бы ни пошло дело следствия, но литература, по установившемуся у нас обычаю, все-таки первая привлечена будет к ответу, и потому все засели дома, стараясь как можно меньше иметь между собою сообщений, исключая, разумеется, случаев крайней нужды. Некрасов прибыл на квартиру как раз в тот момент, когда там присутствовал гвардейский офицер, тот самый, который накануне арестовал меня, производил обыск у меня, и который теперь отбирал показания у моей жены и прислуги. Гвардейский офицер при появлении Некрасова немедленно арестовал его. Жена моя сначала смутилась и не знала, что ей делать, но потом, немного подумав, обратилась к офицеру с такою речью: "Господина Некрасова я вижу сегодня лицом к лицу в первый раз. Он мне вовсе не знаком. Он приезжал к мужу иногда по делам журнала, но они сговорили с мужем в кабинете глаз на глаз, и я никогда при этом не присутствовала. Вы вчера пересмотрели все бумаги мужа и взяли, что вам нужно, точно так же вы можете взять бумаги и у Некрасова и допросить его, о чем вам нужно, у него на даму. Некрасов лицо слишком известное не только в Петербурге, а и целой России. Вероятно, и вы уже учились по его стихотворениям. Он, конечно, никуда не убежит; зачем же вы будете удерживать его здесь без всякой нужды, когда ни я его не знаю, ни он меня не знает?"
Офицер смутился, не нашел, что отвечать на слова жены, но позвал прислугу и опросил, часто ли бывал у нас Некрасов и действительно ли Некрасов незнаком с моей женой, и, получив от прислуги ответы, вполне подтверждавшие слова жены, отпустил Некрасова. Но потом, продолжая допрашивать мою жену, он одумался и раскаялся в том, что отпустил Некрасова. "А это все вы виноваты,-- ворчал он, то-и-дело обращаясь к моей жене с упреками. -- Со страху Некрасов очень легко мог бы оказать что-нибудь такое, что послужило бы нитью на раскрытие заговора. Некрасов наверное играет здесь не последнюю роль".
Рассказ о задержании Некрасова на квартире Елисеевых находим также и в воспоминаниях Жены Григория Захаровича -- Екатерины Павловны. Отсылая интересующихся им к нашей статье в "Голосе Минувшего" (1915 г., No 1), отметим, что наличность двух рассказов об этом событии, -- самого Елисеева и его жены -- свидетельствует, в какой мере супруги Елисеева были поражены образом действий Некрасова. И было чем поразиться! Несравненно более близкие Елисееву Антонович, Жуковский сидели, затаившись у себя дома, а Некрасов, тот самый Некрасов, честности которого не доверяли, которого готовы были считать ренегатом, "храбро является" к Елисеевым и сам попадает под арест. Думается, не будет ошибкой предположить, что этот поступок Некрасова заставил Елисеева пересмотреть свое отношение к нему.
II
Тем более его должны были укрепить в этом намерении некоторые новые обстоятельства, свидетельствовавшие о готовности Некрасова быть ему, Елисееву, полезным и на будущее время. "После каракозовской истории, -- рассказывает Елисеев в своих воспоминаниях,-- я стал в некоторые особенные отношения к Некрасову. Когда я только что вышел из крепости и, не находя нигде работы, не имел чем содержаться, Некрасов написал мне из деревни письмо, в котором предлагал мне заняться приготовлением статей для издания вместе с ним отдельного сборника, обещая мне в счет этого будущего сборника давать время от времени некоторое количество денег на мое содержание. Я, конечно, с охотою на это согласился и занялся приготовлением статей".
Через некоторое время Некрасов настолько оправился от тяжелых переживаний весны 1866 г., что задумал вернуться на "оный путь, журнальный путь". И опять-таки первым делом он обратился с этим к Елисееву. "Не помню, -- читаем в воспоминаниях, -- в конце ли 1866 г. или в начале следующего года он присылает письмо, в котором, говоря об этом своем намерении основать новый журнал, он спрашивает меня, не пригласить ли ему к постоянному сотрудничеству в этом журнале некоторых новых лиц. В числе этих новых лиц были упомянуты граф А. Толстой, Я. Полонский, Карнович, других не помню. Хотя названные лица были совершенно безразличны, только графа А. Толстого молодежь недолюбливала за его "Пантелея Целителя", -- и сочинениям некоторых из них "Современник" и прежде давал место на своих страницах, -- тем не менее, заявить о их постоянном сотрудничестве в журнале значило бы дать новую окраску журналу в глазах публики... Я отсоветовал Некрасову давать другую окраску журналу. Что я ему писал, тетерь не помню. Но смысл моего письма был такой: "Современник" с вами во главе заявил себя горячим борцом за новую идею и постоянно, твердо и неуклонно, шаг за шагом, шел sa новыми реформами. В этом смысле его поняла и отметила читающая публика. Отступить от этого пути хотя бы на одну пядь было бы нерезонно и невыгодно. Вам в новом журнале следует развернуть то же самое знамя и нести его так же твердо и неуклонно, как и прежде, в полной уверенности, что новые идеи в конце концов все победят и всем завладеют".
Характерно, что советы Елисеева не остались без влияния на Некрасова. Когда осенью 1867 г. он приехал в Петербург и поставил вопрос о журнале на практическую почву, то уже и речи не возникало о придании ему какой-либо иной окраски. Во время формирования редакции "Отечественных Записок" (не забудем, что именно этому журналу суждено было стать органом Некрасова и кружка его единомышленников) Некрасов дал Елисееву новое и чрезвычайно яркое доказательство своего благожелательного к нему отношения. Когда Ю. Г. Жуковский, с которым Некрасов вел переговоры о вхождении его в редакцию "Отеч. Зап.", заявил ему, что он в качестве редакторов, оплачиваемых из общередакционных сумм, находит нужным пригласить только Антоновича и Пыпина, т. е. иными словами, что участие Елисеева в редакции, с его точки зрения, отнюдь не обязательно, Некрасов предпочел одного Елисеева трем остальным кандидатам в его соредакторы.
Какие мотивы определили в данном случае образ действий Некрасова?
С одной стороны, он, надо думать, затруднялся пойти навстречу Жуковскому, так как последний предъявлял ему чрезвычайно тяжелые материальные требования, с другой стороны, им, вероятно, руководило сознание, что Елисеев в литературно-общественном и моральном отношениях является настолько крупной величиной, что без него "Отечественным Запискам" будет очень трудно обойтись. В начале статьи мы напомнили читателям, как оценивали Елисеева Михайловский, Кривенко, Шелгунов. Теперь процитируем отрывок из воспоминаний Григория Захаровича, заключающий в себе его автооценку: "Я был особой важной в литературном мире, и имя мое имело очень веское значение во всех литературных кружках. В начале 1862 г., когда составилась свободная ассоциация из 30 тогда более или менее известных литераторов и решилась на свои деньги издавать прекратившийся тогда за недостатком подписчиков "Век", все члены ассоциации единогласно порешили избрать редактором этого журнала меня, и в то время блиставший еще либерализмом и англоманией редактор "Русского Вестника" в Москве похвалил такой выбор в издававшейся при "Русском Вестнике" "Современной Летописи"... По закрытии "Века", а потом по остановке "Современника", когда сделалось известным, что я с Антоновичем не хотим более работать в "Современнике", меня немедленно пригласили принять на себя редактирование "Очерков". С 1863 г. вплоть до закрытия "Современника" мое литературное реноме в литературных кружках стояло так же прочно, как и прежде. Я оставался полным членом редакции и сотрудником "Современника", поставляя в него ежемесячно свои внутренние обозрения и некоторые другие статьи. В то же время я был очень коротко знаком с покойным В. С. Курочкиным и принимал самое близкое участие в "Искре", поставляя туда каждые две недели "Хронику прогресса". Кто знает, что "Искра" шаг за шагом шла за "Современником", а вместе и то, что это был распространеннейишй тогда журнал, пользовавшийся громадным влиянием в обществе, тот поймет, какое важное значение имела ее полная солидарность с "Современником". После каракозовского выстрела мое литературное реноме не только не уменьшилось, но покрылось, так сказать, новым блеском по причине невинного сидения в крепости, сидения единственно за проповедь прогрессивных идей".