4 ноября 1869 г.
На углу Разъезжей и Болотной, д. No 31 Макарова, кв. No 1".
Письма эти говорят сами за себя и в пространных комментариях не нуждаются. Отметим только, что денежные отношения между Михайловским и Некрасовым были таковы, что последний имел, по выражению "первого, не только "издательское", но и "нравственное" право отказывать ему в дальнейших выдачах, однако, насколько можно судить по письмам, не отказывал, а, проявляя настоящее "бесстрашие", удовлетворял просьбы Михайловского. Да и как было не удовлетворять, когда Михайловскому приходилось временами пробавляться взятым у приятеля пальто, хотя и "далеко не зимним", но бывшим все-таки "зимнее" его собственного? В какие отчаянные положения ставило иной раз Михайловского отсутствие денежных ресурсов, об этом свидетельствует также и нижеследующая записка его к Некрасову:
"Совестно мне, Николай Алексеевич, да невмоготу приходится. Судьба так нелепо подогнала разные непрошенные, нежданные и (негаданные обстоятельства, что мне трудно ждать даже назначенного Вами срока, т. е. выхода "Отеч. Зап.". Если можете дать мне денег (хоть не все) немедленно, давайте бога ради, дозарезу нужно. Уважающий Вас Н. Михайловский".
Однако острый недостаток в деньгах, дававший себя чувствовать Михайловскому, и сопряженные с ним жизненные злоключения не подорвали, как это видно по приведенным "письмам, его выдающейся работоспособности, не заставили его, несмотря на заинтересованность в помещении, а следовательно и в оплате каждой статьи, им написанной, гнаться за напечатанием во что бы то ни стало менее удачных своих произведений,
II
Процесс совершенствования Михайловского как писателя происходил настолько быстро, что через каких-нибудь два-три года по вступлении своем в число сотрудников "Отеч. Зап." он занял в этом журнале столь авторитетное положение, что уже Некрасову приходилось иногда поступаться в отношении его статей своим собственным мнением. Об этом можно судить по следующему факту. В первых же своих "Литературных и журнальных заметках", которые, он начал вести в "Отеч. Зап." с мая 1872 г., Михайловскому пришлось вступить в ожесточенную полемику с фельетонистом "С.-Петербургских Ведомостей" В. П. Бурениным, писавшим тогда под псевдонимом Z. В первой стадии этой полемики Буревин был затронут Михайловским мимоходом, так как Михайловский гораздо большее значение, чем печатной распре с ним, придавал опровержению либерально-буржуазных тенденций газеты Корша. Однако это не помешало Михайловскому сказать по его адресу несколько бесспорных, но крайне неприятных для него истин. Дело в том, что Михайловский в своих "Заметках" коснулся его литературной деятельности, как примера, насколько может быть вреден журналистике человек, "не имеющий никакой политической программы", "потому, что будучи эмансипирован от нравственно-политических принципов, он уподобится губке, впитывающей в себя всякую жидкость, с которою придется соприкасаться". Разобиженный Буренин обрушился на своего противника в целом ряде грубых, крикливых, но вовсе не убедительных статей и фельетонов (NoNo 138, 142 и 144); мало того, не ограничившись нападками на одного Михайловского, он позволил себе в No 170 "С.-Петербургских Ведомостей" (от 24 июня) ряд резких выпадов против всего редакционного кружка "Отеч. Зап.", а главным образом, против Салтыкова, пред которым до сих пор почти что благоговел. Этот фельетон Буренина произвел значительное смятение в "Отеч. Зап.". Вот что писал Некрасову под свежим впечатлением его тогдашний секретарь редакции Плещеев (цитируем по "Архиву с. Карабихи"): "Читали вы фельетон "С.-Петерб. Вед.", суббота (24-го), где ругня этого... Буренина вышла уже из всяких пределов приличия? Все названы там хамами и проч. В особенности же оплеван Салтыков. Нам кажется, что подобной вещи оставлять без ответа нельзя. Если от вас не получится ничего для напечатания в июльской книжке (или от Салтыкова), то ответ будет написан сообща Курочкиным, Михайловским и Демертом... и... будет воздано по заслугам. Вот Салтыков все церемонится называть по именам; а на него не церемонились вылить ушат... без всяких обиняков и аллегорий". Взволновался, повидимому, и сам Салтыков, о чем можно судить по нижеследующему отрывку из письма его к Некрасову ("Архив с. Карабихи"): "По поводу ругательного фельетона Буренина я "надумал написать к нему письмо. Но так как ум хорошо, а два лучше, то я прилагаю это письмо к Вам с тем, что ежели Вы найдете его удобным, то закроете и дошлете, а ежели оно не годится, то пришлите мне его обратно".
Неудивительно при таких условиях, что ответ Михайловского Буренину вышел "облитым" если не "горечью", то "злостью". В первой части его, написанной, очевидно, до появления в печати буренинского фельетона от 24 июня (эта первая часть завершает собою в X т. соч. Михайловского "Литературно-журнальные заметки", перепечатанные из No 7 "Отеч. Зап." за 1872 г., тогда как вторая часть, также входившая в состав "Заметок", в X т. выделена в особую статью -- "Беседа со старым воробьем"), Михайловский полемизирует еще в достаточно сдержанном тоне, но во второй части ой не останавливается перед очень резкими, если не сказать больше, выражениями по адресу своего противника. Впрочем, в те времена (начало 70-х гг.) эта резкость не противоречила общепринятым полемическим нравам, да и Буренин едва ли понимал какой-либо другой язык. Уже один вступительные слова "Беседы со старым воробьем" должны были убедить всех и каждого, что Михайловский решил не церемониться с Бурениным: "Гейне, где-то, кажется, в "Reisebilder" говорит, что нет животного несноснее клопа, потому что если вы его раздавите, то он и после смерти будет вам мстить своим отвратительным запахом. Но запах этот испускается клопом и до смерти, как только вы да него наступаете. Мне довелось сделать недавно этот эксперимент: я наступил на одного такого "клопа, на г. Буренина, и он уже воскурил свой фимиам... А раз атмосфера заражена, я решаюсь уже заодно раздавить "клопа совсем. Да, я его сейчас раздавлю. Он будет, конечно, испускать свой характерный запах и после смерти, он будет даже этот запах выдавать за продолжение своего существования и не без оснований; но Он сам себе не будет верить, а всякий порядочный человек если не глазами, так обонянием убедится, что перед ним лежит раздавленный клоп".
Мы не будем останавливаться на всех тех убийственных ударах, которыми осыпает Михайловский на протяжении своей статьи Буренина; скажем только о том, как он объясняет внезапный гнев фельетониста "Петербургских Ведомостей" на Салтыкова: "Вам была возвращена из редакции "Отечественных Записок" Ваша довольно объемистая рукопись (я надеюсь прочитать ее в "Вестнике Европы"). Это случилось с Вами не первый раз. Но тут возвращение манускрипта сопровождалось таким обстоятельством, что вы ясно поняли, что дело кончено, что вы подверглись остракизму. И вот ваша воробьиная душа запылала негодованием. Как, воскликнули вы, я, старый воробей, и терплю такой афронт, такой убыток и, наконец, такое сокращение ресурсов по части шныряния по всем редакциям? И вы настрочили свой фельетон No 170. Читая его, я радовался за г. Салтыкова, избавившегося, наконец, от вашего позорного курения и получившего возможность быть вами обруганным".
Этот и многие другие, вскрытые Михайловским литературно-моральные подвиги Буренина дали критику "Отеч. Зап." право притти к следующему поучительному для "старого воробья" выводу: "Можно быть Хамом, не будучи сыном Ноя"...