В нашем распоряжении есть данные, позволяющие утверждать, что статья Михайловского достигла цели. Вот что писал по этому поводу тот же Плещеев к Некрасову от 26 июля ("Архив с. Карабихи"): "Статья Михайловского -- в ответ Буренину -- кажется вышла очень удачна и производит некоторую сенсацию. По-моему это убийственная статья -- для Буренина. Как он ни вертись -- и что бы он ни стал отвечать -- но сущность его вся разоблачена, и на душе у него по прочтении этой статьи, вероятно, не совсем хорошо.-- После этой статьи несколько слов, сказанных Салтыковым о Буренине в присланном им фельетоне, теряют свою ядовитость".
Что плещеевские предположения об окончательном посрамлении Буренина подтвердились, об этом можно судить по письму к Некрасову Н. С Курочкина, отправленному всего несколькими днями позже: "Полемика с "Пет. Вед." кончилась совершенным поражением Буренина. Он в наследием фельетоне... [не разобрано] защищаться, но защита его вышла окончательно слабой, беззубой".
Та солидарность, которую проявила редакция "Отечественных Записок" во всем этом инциденте, не помечала, однако, Некрасову взглянуть на него с особой и совершенно самостоятельной точки зрения. У нас имеется отрывок его незаконченного письма к Михайловскому, посвященный данному вопросу:
"Уважаемый Николай Константинович. Я предлагаю вам из вашего фельетона выкинуть о Буренине все -- так, чтобы и помину о нем на нынешний раз не было. Это будет явный выигрыш для книги, ибо чем реже упоминать в журнале это имя -- тем лучше. А когда понадобится, то опять следует хватить во всю ладонь разом, как вы это сделали в No 6 {Очевидная ошибка. Речь идет о No 5.}. Того, что там было -- вполне довольно, и не надо ослаблять впечатления той статьи. В статье вашей (теперешней), весьма серьезной и дельной, как-то нейдут то воробей, то другие выходки игривого свойства. Словом, такое я получил впечатление, прочитав статью, и прошу вас поверить мне и поправить. Я не охотник вмешиваться..." О основным положением Некрасова, исходя из которого он предлагал Михайловскому "выкинуть о Буренине все" и которое им так удачно формулировано в словах "чем реже упоминать в журнале это имя -- тем лучшее", разумеется, трудно не согласиться, настолько оно является по существу своему бесспорным. Но, с другой стороны, у Михайловского, настоявшего в полном единении со своими товарищами по журналу, как это видно из приведенных писем Плещеева и Курочкина, на помещении своей статьи целиком, включая и "Беседу со старым воробьем", имелись, надо думать, серьезные основания так поступить. Об этих основаниях теперь уже судить довольно трудно, но весьма возможно, что здесь сыграло роль и желание защитить Салтыкова, очень остро реагировавшего на нападки Буренина, и сознание необходимости раз навсегда разъяснить читающей публике удельный вес "старого воробья". Как бы то ни было, в данном случае Некрасову пришлось поступиться своим мнением, что он и сделал, надо думать, без особых колебаний, так как, с одной стороны, всегда придерживался в своей редакторской деятельности принципа коллегиальности, с другой, не был "охотником вмешиваться" и изменять что бы то ни было в статьях тех сотрудников, которым он доверял.
Тем не менее исход этого разногласия между Некрасовым и Михайловским (может быть рассматриваем, как бесспорное доказательство роста авторитета Михайловского в редакции "Отечественных Записок". В 1869 г., как мы видели, отказ Некрасова в помещении его "Литературных заметок" не вызывает с его стороны никаких возражений; в 1872 же году он не только начинает вести эти "заметки" в виде постоянного: отдела, но и включает в них материал, вызывающий возражения со стороны Некрасова. Нельзя не отметить, что 1 1/2 -- 2 годами позднее, когда самому Некрасову пришлось стать объектом бранчивой критики Буренина, обрушившегося на такое великолепное создание его поэтического гения, как вторая часть поэмы "Кому на Руси жить хорошо" -- "Крестьянка" (см. "СПБ Ведомости" No 26, 1874 г.), Михайловский снова собирался поставить на место зарвавшегося борзописца. Ему была передана пародия на Буренина, написанная Я. П. Полонским, страшно возмутившимся критическими приемами Буренина. Пародию эту редакция "Отечественных Записок", очевидно, не нашла возможным напечатать, но она навела Михайловского на мысль написать взамен нее нечто иное, как об этом можно судить из нижеследующей записки его к Некрасову: "Нездоровится и потому не являюсь самолично. Прилагаю две рукописи. Одна -- проект, на который меня навела пародия Полонского. В этой форме можно все что угодно печатать, только бы исключительно в журналистку вдаться. За проект не стою, можете и урезывать, и прибавлять, и совсем отвергнуть -- не обижусь. Другая рукопись -- статья для первого отдела январской книжки..."
К сожалению, "проект" Михайловского, повидимому, не осуществился, так каш: в первых NoNo "Отечественных Записок" 1874 г. мы не нашли ничего относящегося к Буренину. Очевидно, в данном случае восторжествовало мнение Некрасова: "чем реже упоминается в журнале это имя -- тем лучше".
Все вышеизложенное с достаточной ясностью убеждает в прочности "и авторитетности того положения, которое Михайловский занял в "Отечественных Записках" чуть ли не с первых лет своего в них сотрудничества. Н. С. Русанов, изучавший архив Михайловского и посвятивший его описанию целую статью ("Русское Богатство" No 1, 1914 г.), говорит, что при рассмотрении переписки Михайловского с Некрасовым, Елисеевым и Салтыковым. Прежде всего поражает в ней то серьезное внимание, какое имел в главах основателей "Отечественных Записок" Н. К. Михайловский, то уважение, "с которым относились к нему эти люди, бывшие одними из самых выдающихся русских умов той эпохи. Даже в лаконических по большей части записках Некрасова звучит эта нота признания редких достоинств Михайловского как идейного писателя.
Так, в письме от 19 декабря 1875 г. Некрасов, извещая Михайловского о том, что цензура требует исключения из его статьи слов о парижской коммуне, просит Михайловского заехать к нему поскорее, чтобы можно было "сделать эту урезку при содействии Вашем, дабы статья сохранила по возможности приличный вид". В другом письме без даты Некрасов с большой искренностью старается разъяснить недоразумение со статьей Михайловского, которую по типографским соображениям, в виду запоздания писавшего, пришлось отложить на следующий месяц. "По искреннему моему убеждению из-за подобного недоразумения нет повода расходиться нам, и я очень был бы рад, если бы Вы пришли к тому же заключению".
III
Цитированные Н. С. Русановым письма Некрасова к Михайловскому относятся к середине 70-х годов, использованная же нами (переписка между этими двумя деятелями захватывает более ранний период -- конец 60-х и начало 70-х гг. В результате получается материал, позволяющий высказать несколько общих суждений о характере их отношений. Прежде всего, приходится констатировать, что этот характер определяется словом деловой. Ничего, кроме как о деле, в них нет. Почему именно у Михайловского не создалось более короткого знакомства с Некрасовым, об этом он рассказывает в своих воспоминаниях: "Странно сказать, но из всех трех стариков редакции я был, что называется, "знаком" только с Елисеевым, и это за все время существования "Отечественных Записок". Приходилось, разумеется, очень часто видаться с Некрасовым и с Салтыковым, но, за весьма редкими исключениями, это были свидания по делу. Склад жизни Некрасова так же резко отличался от склада жизни Салтыкова, как и сами они резко разнились друг от друга. Но для меня и с тем и с другим одинаково невозможны были товарищеские, приятельские отношения, внешним образом выражающиеся тем, что люди друг к другу ходят чайку попить, поболтать и т. п... Слишком уж велика разница была в наших привычках, обстановке, во всем складе жизни. Без дела я бывал у Салтыкова только во время его болезни. Еще меньше житейских точек соприкосновения было у меня с Некрасовым, который жил барином, имел обширный круг разнообразных и нисколько для меня не занимательных знакомств, шибко играл в карты, устраивал себе грандиозные охотничьи предприятия, а я, не говоря о прочем, не беру карт в руки и терпеть не могу охоты".