Однако, при всей справедливости этих слов, нельзя не подчеркнуть самым решительным образом, что симпатии к "буржуазии" лишь кратковременный, а потому и мало характерный эпизод в идеологическом пути Некрасова. Ранее "Трех стран света", в 1845--46 гг., Некрасов в таких своих стихотворениях, как "Современная ода", "Секрет" ("опыт современной баллады"), клеймил ее самым беспощадным образом; после же "Трех стран света", особенно, в 60-е, 70-е годы, Некрасов уже постоянно выступает прямо-таки с громоносными обличениями по ее адресу. Достаточно назвать всем известные "Железную дорогу" и поэму "Современники".

Говоря о работе Белинского над умственным развитием Некрасова и отнюдь не упуская из виду того, что Белинский, как указывалось выше, был лишь необыкновенно сильным и чутким проводником тех влияний, которые коренились в социально-экономических и политических условиях эпохи и среды, следует остановиться на вопросе о том, как вырабатывалось литературное, profession de foi Некрасова и в чем оно состояло. Эпоха и среда создала в русской литературе -40-х гг. так называемую "натуральную школу"; Белинский был ее страстным апологетом и пропагандистом; вслед за ним и Некрасов мало-по-малу стал убежденным и последовательным ее сторонником. Когда Некрасов в 1852 г. откликнулся на смерть Гоголя, этого, в истолковании Белинского, родоначальника и главы натуральной школы, стихотворением "Блажен незлобивый поэт", великий критик, если бы только был жив, целиком и полностью подписался бы под мыслями, высказанными в нем, ибо они были его собственными мыслями. И когда в начале тех же 50-х гг. в ожесточенных спорах с Боткиным и Тургеневым, упрекавшими его стихи в "грубой реальности", советовавших ему "бросить воспевать любовь ямщиков, огородников и всю деревенщину", "ибо "это фальшь, которая режет ухо", Некрасов упрямо защищал свое право изображать то, что он видел и глубоко (прочувствовал, хотя бы это были тяжелые и мрачные стороны жизни,-- то он в полном смысле этого слова являлся продолжателем традиций Белинского последних лет его жизни. Более того, споры Некрасова с Боткиным и Тургеневым, как передает их Панаева, поразительно напоминают споры Белинского с некоторыми из его современников, нашедшие отражение в его статьях. Вот тому наглядный пример, взятый из статьи Белинского о "Повестях, сказках и рассказах Казака Луганского" ("Современник", 1847 г., т. I): "В нашей литературе,-- говорится здесь, -- нашлось довольно критиков аристократов, которых оскорбила, зацепила за живое эта любовь г. Даля к простонародью. Как-де, в самом деле, унижать литературу изображением грязи и вони простонародной жизни? Как выводить на сцену чернь, сволочь, мужиков-вахлаков, баб, девок? Это аристократическое отвращение от грязной литературы деревень очень остроумно выразил един карикатурист-аристократ, изобразив молодого автора одной прекрасной повести из крестьянского быта роющимся в помойной ям... Но подобные люди не стоят опровержений. Мужик -- человек, и этого довольно, чтобы мы интересовались им так же, как и всяким барином". Когда, наконец, в 1856 г., на рубеже новой эпохи, в литературе началась открытая борьба пушкинского и гоголевского направлений, причем на стороне первого были представители дворянской литературы, второе же опиралось, главным образом, на разночинные ее слои с автором "Очерков гоголевского периода" во главе, Некрасов ни минуты не колебался, на чью сторону ему стать. В письме к Тургеневу от 30 декабря 1856 г. он категорически заявляет, что никакого иного направления, чем то, которое определяется "обличением и протестом", не признает, добавляя: "его создал не Белинский, а среда, оттого они и пережили Белинского, и совсем не потому, что "Современник", в лице Чернышевского, будто бы подражает Белинскому".

Из этой выдержки, между прочим, явствует, что мысль о направлении, выражающем "обличение и протест", т. е. гоголевском направлении, иначе говоря натуральной школе, тесно была связана в сознании Некрасова с мыслью о Белинском.

Приведенных фактов и соображений, думается, с избытком достаточно, чтобы вопрос о степени и характере влияния Белинского на Некрасова считать, в основных чертах, проясненным. Некрасов сам подвел итог этому влиянию в одной из бесед с Н. А. Добролюбовым. "Жаль, -- говорил он своему собеседнику, -- что ивы сами не знали этого человека. Я с каждым годом все сильнее чувствую, как важна для меня потеря его. Я чаще стал видеть его во сне, и он живо рисуется перед моими глазами. Ясно припоминаю, как мы с ним вдвоем часов до двух ночи беседовали о литературе и о разных других предметах. После этого я всегда долго бродил по опустелым улицам в каком-то возбужденном настроении, столько для меня было нового в высказанных им мыслях... Вы, вот, вступили в литературу подготовленным, с твердыми целями и ясными принципами. А я? Заняться своим образованием у меня не было времени, надо было думать о том, чтобы не умереть с голоду! Я попал в такой литературный кружок, в котором скорее можно было отупеть, чем развиться. Моя встреча с Белинским была для меня спасением... Что бы ему пожить подольше! Я был бы не тем человеком, каким теперь"... (А. Я. Панаева, "Воспоминания", Лнгр. 1927 г., стр. 403).

Не только в разговорах с друзьями, но и в стихах Некрасов твердил о том же. Называя Белинского в лирической комедии "Медвежья охота" "учителем", он раскрывает здесь и сущность этого учительства:

Ты нас гуманно мыслить научил,

Едва ль не первый вспомнил о народе,

Едва ль не первый ты заговорил

О равенстве, о братстве, о свободе...

Заметим, что эти незабываемые строки писались почти через двадцать лет после смерти Белинского ("Медвежья охота" была написана в 1867 году). В период его непосредственного общения с Белинским чувство (благодарности и приязни к нему, усиливаемое обоянием на редкость привлекательной и светлой личности "неистового Виссариона", естественно должно было бы ощущаться еще сильнее.