"Я приехал в Париж, когда уже первая часть романа Гюго вышла, я думаю, что Вы были об этом своевременно извещены. No 4 "Отеч. Зап." велите послать мне в Париж, по тому же адресу, какой я вам дал.
Поэму Жемчужникова я получил. Думаю, что ее печатать в "Отеч. Зап." не следует по причине ее полемического характера.
В этом смысле я ему написал.
Я прочел No 4 "Вестника Европы". Тургенев, имеющий свои причины пакостить мне, пришел на помощь Антоновичу. Два приведенные им отрывка из писем Бел[инского], будучи сопоставлены один с другим, в значительной степени уничтожают друг друга, но все-таки тут разгуляться молено. Я же скажу, что по моей роли в журналистике мне постоянно приходилось, так сказать, торговаться, и, я думаю, найдется еще не один человек из порядочных, который выражал в письме к приятелю свое неудовольствие на меня по этому поводу. Следует ли, однако, из этого, что я должен был или мог действовать иначе. Бел[инский] покинул "Отечественные Записки" вовсе не для того, чтобы основать новый журнал, да и мы тогда об этом не думали -- доказательство о том между прочим, что затевался сборник. Мысль о журнале пришла нам в голову летом 1846 г., когда Белинский ездил со Щепкиным в Малороссию. Об этом и об условиях, "на коих он может вступить в дело, было ему написано, он отвечал согласием. В начале 1847 года он предложил мне, чтоб я ему дал в доходах журнала 3-ю долю. Я на это не согласился, как мне было ни тяжело ему отказывать, не согласился потому, что трудно было уладить дело: у нас уже были Панаев, я, Плетнев, Никитенко, которому тоже как редактору, кроме жалованья, принуждены были дать долю из будущих барышей (в 1848 г. он вышел и от всякого участия как в убылях, так и в барышах отказался). К чему повела бы доля? С первого года барышей мы не ждали (да их и не было, а был убыток), между тем и для нас и для всех друзей Белинского было не тайна, что его дни, как говорится, сочтены. Пришлось бы связать себя надолго"...
ОТРЫВОК ТРЕТИЙ
"Мне попался здесь "Вестник Европы", и я (прочел выдержки из писем Белинского. Прямо беру их на себя, ибо они для меня не новость. Не такой был человек Белинский, чтобы долго молчать. Помолчав несколько дней, о" высказал мне горячо и более резко, чем в этих письмах, свое неудовольствие и свое сожаление о внутреннем разрыве со мною и с Панаевым. Может быть, плодом этих объяснений и было второе письмо к Тургеневу, в значительной доле уничтожающее первое. Сопоставив эти два письма, останется, что "Н. действовал добросовестно, но не переходил той черты, где начиналась его невыгода, из-за принципа, до которого он не дорос". Кажется так. Я останавливаюсь на этом. Я был очень беден и очень молод, восемь лет боролся с нищетою, видел лицом к лицу голодную смерть, в 24 года я был уже надломлен работой из-за куска хлеба. Не до того мне было, чтобы жертвовать своими интересами чужим, Белинский это понимал, иначе не написал бы в том же первом обвиняющем меня письме, что он и теперь меня высоко ценит. А во втором письме он говорит, что почти переменил свое мнение и насчет источников моих поступков. С меня этого довольно. Я не знаю, исчезло ли в его воззрении на меня впоследствии это почти, но отношения наши до самой его смерти были короткие и хорошие. Я не был точно идеалист (иначе прежде всего не взялся бы за журнал, требующий практических качеств), еще менее я был равен ему по развитию; ему могло быть скучно "со мною, но помню, что он всегда был рад моему приходу. Отношения его ко мне до самой смерти сохранили тот характер, какой имели вначале. Белинский видел во мне богато одаренную натуру, которой недостает развития и образования. И вот около этого держались его беседы со мною, имевшие для меня значение поучения. Несмотря на сильный по тому времени успех "Современника", в первом году мы понесли от первого года 10 000 убытка (в 1-м году "Современник" имел 2 000 подписчиков); денежное заботы, необходимость много работать--все, так сказать, черновые работы по журналу: чтение рукописей, а также и добывание их, чтение корректур, объяснения с цензорами, восстановление смысла и связи статей после их карандашей лежали на м"е, да я еще писал рецензии и фельетоны,-- все это, а также и последовавшие с февраля 1848 г. цензурные гонения, сопровождавшиеся крайней шаткостью почвы под ногами каждого причастного тогда к литературе -- довело мое здоровье до такого расстройства, что Белинский часто говаривал, что я немногим лучше его. Белинский вообще Знал мою тогдашнюю жизнь до мельчайшей точности и строго говорил мне: "Что вы с собой делаете, Некрасов? смотрите! берегитесь, иначе с вами то же будет, что со мною". При этом в его умирающих глазах я уловил однажды выражение, которого я не умею иначе истолковать, как той любовью, о которой упоминается в письме Тургенева, как о потерянной мною. В этом взгляде была еще глубокая скорбь. Впоследствии я узнал от общих друзей, что в близкой моей смерти он был убежден положительно. Припоминая, в тысячу раз передумывая, я прихожу к убеждению, что главная моя вина в том, что я действительно не умер вскоре за ним, но за эту вину я готов выносить не только клеветы г. Антоновича, но и тонкие намеки г. Тургенева, которые он хитро старается скрепить авторитетом Белинского".
ОТРЫВОК ЧЕТВЕРТЫЙ
"Мне попался здесь No 4 "В. Евр.", и я прочел намеки Тургенева и выдержки из писем Белинского. Прямо беру эти выдержки на себя, ибо они для мня не новость, все это, даже в более прямом и резком виде, слышал я от самого Белинского; он был не такой человек, чтобы молчать. Подувшись на меня несколько дней, он сам высказал мне свои неудовольствия и свое сожаление о последовавшем в нем внутреннем разрыве со мной. Последовали объяснения не со мной одним, но и с Панаевым. Не надо думать, чтоб я имел тогда такое влияние на Панаева, какое приобрел впоследствии. Он был десятью годами старше -меня и находился в эту эпоху на верху своей известности. Я его, как и он меня,-- тогда знал мало; он был для меня авторитет; притом, деньги на журналы были его (моих было только 5 т. р. асс., которые незадолго до этого дала мне взаймы на неопределенный срок Наталья Александровна Герцен). Даже контракт с Плетневым был заключен на имя одного Панаева. Значит, в сущности, он один был хозяином дела. Только впоследствии, спустя несколько лет, при перемене контракта с Плетневым, прибавлено было мое имя, чем права мои уравнялись с отравами Панаева. Не хочу этим сказать, что Панаев помещал мне сделать желаемое Белинским, но я не мог бы этого сделать помимо него. А мнение Панаева было то же, что и мое, именно, что предоставление Белинскому доли было бы бесплодно для него и опасно для дела, в виду неминуемо близкой смерти Белинского, которая была решена врачами, что не было тайной ни для кого из друзей его: пришлось бы связать себя с будущем, имея дело не с ним, а с его наследниками... Это особенно пугало Панаева".
Суммируя те мотивы, которые приводит Некрасов в цитированных четырех отрывках в объяснение своего образа действий, мы получим следующую сводку:
1. Включение Белинского в число "дольщиков" поставило бы его в "фальшивое" положение, ибо при его материальной обеспеченности он не только не имел бы возможности пополнять кассу убыточного покамест предприятия своими взносами ("долей"), но вынужден был бы брать из этой кассы себе на прожитье.