Однако предоставим слово другой, также заинтересованной стороне,-- -Белинскому. Мы видели, как больно резнуло Белинского невключение его в число дольщиков журнала. До конца 1847 г. (см., например, его письмо к К. Д. Кавелину от 7 дек.) он не переставал считать себя обиженным, а Некрасова не переставал винить в "неделикатности", но тем не менее врожденное чувство справедливости и в это время вынуждало его признать, что его положение в "Современнике" и в моральном и материальном отношении неизмеримо лучше его положения в "Отеч. Зап.". Не только неизмеримо лучше, но и безотносительно хорошо. В подтверждение приведем нижеследующую тираду из письма Белинского к Боткину от 4 -- 8 ноября 1847 г.:
"Сколько я помню, наши московские друзья-враги дали нам свои имена и труды сколько "по желанию работать соединенно в одном журнале, чуждом всяких посторонних влияний, столько и по желанию дать средства к существованию -некоему Белинскому.-- Цель их, кажется, достигнута. "Современник" имеет свои недостатки, действительно очень важные, но поправимые и происшедшие от состояния моего здоровья. Едва ли можно обвинить его даже в неумышленно другом направлении, не только в умышленном. И другая цель тоже достигнута. Я был опасен "Современником". Мой альманах, имей он даже большой успех, помог бы мне только временно. Без журнала я не мог существовать. Я почти ничего не сделал нынешний год для "Современника", а мои 8 тысяч давно уже забрал. Поездка за границу, лишившая "Современник" моего участия, на несколько месяцев не лишила меня платы. На будущий год я получаю 12 тысяч,-- кажется, есть разница в моем положении, когда я работал в "Отечественных Записках". Но эта разница не оканчивается одними деньгами: я получаю много больше, а делаю много меньше. Я могу делать, что хочу. Вследствие моего условия с Некрасовым, мой труд больше качественный, нежели количественный, мое участие больше нравственное, нежели деятельное. Я уже говорил тебе, что Дудышкину отданы для разбора сочинения Кантемира, Хемницера, Муравьева. А ведь эти книги -- прямо мое дело. Но я могу не делать и того, что прямо относится к роду моей деятельности. Не Некрасов говорит мне, что я должен делать, а я уведомляю Некрасова, что хочу и считаю нужным делать. Подобные условия были бы дороги каждому, а тем более мне, человеку больному, не выходящему из опасного положения, утомленному, измученному, усталому повторять вечно одно и то же. А у Краевского я писал даже об азбуках, песенниках, гадательных книжках, поздравительных стихах швейцаров клубов (право!), о книгах о клопах, наконец о немецких книгах, в которых я не умел перевести даже заглавия, писал об архитектуре, о которой я столько же знаю, сколько об искусстве плести кружева. Он меня сделал не только чернорабочим, водовозною лошадью, но и шарлатаном, который судит о том, в чем не смыслит ни малейшего толку. Итак, то ли мое новое положение, доставленное мне "Современником"? -- "Современник" -- вся моя надежда; без него я погиб в буквальном, а не в переносном значении этого слова".
Но ведь "Современник" -- детище Некрасова. Кому же, в таком случае, принадлежит заслуга, что положение Белинского настолько изменилось к лучшему, как не Некрасову?! Мы далеки от мысли считать последнего высоко нравственным, высоко добродетельным человеком. Стоя "на грани двух эпох", впитав в себя и ряд недостатков, свойственных барам-крепостникам, с которыми он был связан узами крови, узами наследственности, и ряд недостатков, присущих тем из разночинцев, которым удавалось пробить себе дорогу в жизни ценой упорнейшей борьбы за существование, ожесточавшей их характер, сообщавшей ему некоторую долю сухости и черствости, "пройдя -- по его собственному выражению -- через цензуру всех николаевских годов", Некрасов менее всего может быть рассматриваем, как образец нравственности. Но пора бы отстать от привычки при оценке деятелей общественности ли, литературы ли, на первый план выдвигать нравственный критерий, один из самых шатких и относительных критериев по самому существу своему. Важнее, чем прикрепить к тому или иному деятелю ярлычок с надписью: "высоко добродетельный человек", или "просто добродетельный человек", или "безнравственный человек",-- определить общественную ценность того, что он сделал. И прав был Некрасов, когда в письме к Салтыкову (первый отрывок): он стал на эту именно точку зрения.
"Суть вовсе не в копейках, которые я тебе отделял, -- говорит он здесь, -- даже не в средствах, при помощи которых я делал известное дело -- а в самом деле. Вот если будет доказано, что дело это исполнял я совсем дурно...-- тогда я кругом виноват, но только тогда". В данном случае Некрасов имеет в виду журнальное дело. Никогда, разумеется, и никем не будет доказано, что он, организатор и редактор двух лучших русских журналов XIX века, журналов, не только объединявших наиболее одаренных представителей нашей художественной литературы, но и неустанно проповедывавших устами таких подлинных "властителей дум" своего времени, как Белинский, Чернышевский, Добролюбов, отчасти Михайловский и Елисеев, идеи политического и социального раскрепощения широких масс, дурно выполнил всю миссию, как журналист. Но у Некрасова было и другое дело -- поэтическое творчество. И его он выполнял настолько успешно, что в течение четверти века был самым популярным поэтом своего времени, поэтом-демократом, поэтом-общественником, звавшим к борьбе во имя свободы, во имя социальной справедливости. Было бы, конечно, отрадно, если бы между словом и делом Некрасова не было противоречия. Но, увы! оно было, его не могло не быть, так как его неминуемо должны были создать совокупные влияния среды и эпохи. Некрасов был таким, каким он был, т. е. человеком, подверженным многим слабостям, человеком, преданным "минутным благам" жизни, неспособным на жертву в обычном смысле этого слова, идущим к цели "колеблющимся шагом". Но то "темное пятно" на его "памяти, о котором говорили и Венгеров, и Иванов-Разумник, и Розанов, и многие другие ("жестокие, своекорыстные отношения к Белинскому"), на основании приведенных выше документов и высказанных в {пояснение их соображений должно быть с его памяти снято. Даже если стоять на той точке зрения, что Некрасов в данном инциденте не проявил достаточно чуткого и внимательного отношения к Белинскому, то и в таком случае нельзя будет не согласиться с нижеследующими словами С. Ашевского: "Главное, чем Некрасов с лихвой загладил свою вину перед Белинским, это было поддержание традиций великого критика в "Современнике" и благоговейное отношение к его личности и к его заветам"...
IV
Хотя в годы "мрачного семилетия" (1848--1855 г.), когда самое имя Белинского было изгнано из печати, "Современник", (под гнетом все возрастающей реакции, не мог не потускнеть и обезличиться, все же он оставался единственным журналом, который, пусть с помощью обиняков и иносказаний, напоминал время от времени читателям некоторые из мыслей Белинского. Когда же времена изменились к лучшему и с воцарением Александра И, вынужденного неотвратимой логикой истории "пойти на уступки либеральному общественному мнению, русская печать получила возможность высказываться несколько свободнее, то "Современник" одну из основных своих задач полагал в том, чтобы восстановить в общественном дознании заветы Белинского. В его редакции одно из первых мест занимает Чернышевский, подлинный продолжатель дела Белинского, не устававший твердить о великом значении своего предшественника в истории русской литературы и общественности. Однако кто, как не Некрасов, пригласил Чернышевского в "Современник" и дал ему возможность стать главным вдохновителем этого журнала? Возможно, что, действуя таким образом, Некрасов исходил из убеждения, что Чернышевский, поскольку он больше чем кто-либо другой из современных критиков способен продолжать дело Белинского, имеет поэтому и преимущественные права на руководящую роль в журнале, успех которого в значительной степени был создан Белинским.
Но не только через посредство Чернышевского, а затем и Добролюбова. Некрасов работал над восстановлением заветов Белинского в русской литературе и журналистике. Он предпринимал в данном направлении немало и вполне самостоятельных шагов. Расскажем об одном из них. Когда в 1856 г. пользовавшийся репутацией либерала цензор В. Н. Бекетов вымарал в одной из статей апрельского номера "Современника" несколько страниц, посвященных Белинскому, то Некрасов обратился к нему со следующим, в несвойственных ему патетических тонах написанным, письмом (приводим в извлечениях, впервые напечатано в "Современнике" 1913 г., No 1):
"Почтеннейший Владимир Николаевич! Бога ради восстановите вымаранные Вами страницы о Белинском. Это слишком печальное действие, и я надеялся и надеюсь от врожденного вам чувства справедливости, что вы не будете гонителем беззащитного и долгопоруганного покойника -- хотя в том случае, где вам прямо не предписывает ваша обязанность. Нет и не было прямого распоряжения, чтобы о Белинском не пропускать доброго слова, равно не было велено выругать его. Отчего же ругать его могли и ругали, а похвалить считается опасным?.. Самое худшее, что может случиться, что после напечатания этих страниц не велят хвалить Белинского. Ну, тогда и перестанем, а теперь умоляю вас поступить с прежней снисходительностью...
Будьте друг, лучше запретите мою "Княгиню", запретите десять моих стихотворений кряду, даю честное слово: жаловаться не стану даже про себя.
Отец родной, пробегите эти страницы и решите покойно: могут ли они кого-нибудь раздражить и вызвать бурю? Клянусь, нет. В них только повторено то, что уже вы пропустили прежде в разбивку в нескольких статьях. Но, бога ради, не вносите этого вопроса в Комитет, -- это пойдет тогда в долгий ящик, и притом будет похоже на вопрос: а не высечь ли еще такого-то, на который чаще всего говорится: высечь- Зачем сечь тех, которых можно не сечь. А если им суждено быть высеченными, то пусть это случится гораздо позже и не по "нашей вине" {Дело это разрешилось следующим компромиссным путем: в VI кн. "Современника" сохранились похвалы Белинского, но самое имя Белинского три этом названо не было; вместо него были употреблены такие выражения, как "человек, который был органом критики гоголевского периода" или ("автор статей о Пушкине" и т. д. Полностью имя Белинского стало употребляться лишь с VII кн. "Современника" в продолжении той же статьи Чернышевского.}...