Возвышающей душу природы!

Пламя юности, мужество, страсть

И великое чувство свободы --

Все в душе угнетенной моей

Пробудилось... Но где же ты, сила?

Завтра встану ягненка смирней... и т. д.

"Редки те, к кому нельзя применить этих слов (т. е. слов осуждены нам благие порывы, но свершить ничего не дано".-- В. Е.-М.), чьи порывы "способны переходить в дело... Честь и слава им, честь и слава тебе, брат".

Стих. "Рыцарь на час" является одним из наиболее характерных для "музы мости и печали". На него чаще всего ссылаются, определяя основные черты ее формы и содержания. Тем большую ценность приобретает приведенный отрывок: он проливает новый свет и на идею стихотворения и на отразившееся в нем настроение поэта. "Стан погибающих" -- это, оказывается, стан революционно-настроенных борцов за народное дело; поет не заслуживает другого имени, как имя "рыцаря на час", прежде всего потому, что он не примкнул к этому стану,-не решился вступить на "тернистую дорогу", избранную Михайловым, не только, конечно, Михайловым, но и Чернышевским, который хотя еще и не подвергся участи Михайлова, но со дня на дань рисковал ей подвергнуться. У нас нет никаких данных, позволяющих утверждать, что Некрасову было известно, что Чернышевский в 1861 г. связал себя уже не только с революционной теорией, но и с революционной практикой {Так по утверждению Ю. М. Стеклова ("Н. Г. Чернышевский, его жизнь и деятельность", т. II, ГИЗ 1928 г.), "до своего ареста Чернышевский, повидимому, был одним из руководителей если не самого общества (Земля и Воля), то людей, стоявших в его центре"; кроме того он вел переговоры с московским кружком, выпустившим прокламацию "Молодая Россия", и сам выпустил "Воззвание к барским крестьянам".}. Вернее всего, что Чернышевский, из соображений конспиративного порядка, скрывал от Некрасова эту сторону своей деятельности {"Чернышевский, бесспорно, был великим конспиратором и тайну своих действий унес в могилу" (там же, стр. 291).}. Однако едва ли можно сомневаться в том, что Некрасов, при его "необыкновенном уме" (слова Чернышевского), при его "исключительно тесном деловом и личном контакте с Чернышевским, догадывался, что последний являлся в это время в большей, чем когда бы то ни было, степени сторонником революционного действия. Хотя бы даже у Некрасова и не было сколько-нибудь определенных сведений о том, в каких формах выражается участие Чернышевского в этом действии, но, зная его убеждения, зная, что Чернышевский принадлежит к тому типу общественных деятелей, у которых слово не расходится с делом, Некрасов, конечно, не мог не предполагать, что Николай Гаврилович будет активным участником надвигающейся революционной грозы. Таким образом, мысль о грядущей революции должна была ассоциироваться в его сознании с мыслью о Чернышевском. Это, конечно, не могло не способствовать усилению влияния Чернышевского на него, ибо Некрасов, не принадлежа к числу активных борцов, неизменно склонялся с чувством, близким к благоговению, перед теми, кто в своей деятельности руководствовался убеждением, что "служить добру, не жертвуя собой",-- невозможно, кто готов был "бросаться прямо в пламя" и погибнуть в нем.

Было бы, разумеется, непростительной близорукостью закрывать глаза на влияние исторического момента со всем многообразием определивших его социально-экономических и политических факторов и утверждать, что поэзия Некрасова получила бы совсем иную идеологическую окраску, если бы на Некрасова не влияли Чернышевский с Добролюбовым, но, во всяком случае, согласиться со взглядом на этот вопрос самого Чернышевского, изложенным, как мы видели, с чрезвычайной категоричностью, никоим образом, нельзя.

Едва ли мы ошибаемся, если скажем, что в нашем случае Чернышевскому помещала быть объективным его чрезвычайная скромность. Никто, думается, в наши дни не станет отрицать, что Добролюбов являлся подлинным ученикам Чернышевского, конечно, не в том смысле, в каком Вагнера можно считать учеником Фауста. Добролюбов был исключительно талантлив; с другой стороны, он отличался редкой независимостью суждений, но за всем тем ясно, как дважды два четыре, что во всех основных пунктах своего мировоззрения он следовал путем, проложенным его учителем. А между тем с каким ожесточением обрушивался Чернышевский на тех, кто склонен был рассматривать Добролюбова как его ученика. Весьма характерна в этом отношении статья его против Зарина "В изъявление признательности" ("Современник", 1862 г., No 2), в которой, в явное противоречие с действительностью, он утверждал, что ко времени знакомства с ним Добролюбова ои "не имел важного влияния в литературе", что критический отдел журнала он передал Добролюбову из желания "избегнуть невыгодного" для него, Чернышевского, "сравнения", что "к лету 1858 г. или даже несколько раньше (sic!) Добролюбов (имел уже преобладающее влияние в журнале, и это не объясняется ничем другим, кроме его превосходства"... Сомневаться в данном случае в искренности Чернышевского у нас нет оснований, но его крайняя тенденциозность, проявляющаяся в стремлении возвысить значение Добролюбова, снижая свое собственное, бросается в глаза. То же самое Чернышевский делал и в устных беседах с приятелями. Антонович, например, рассказывает, что Чернышевский часто разражался самообличениями. "Эти самообличения обыкновенно пересыпались панегириками Добролюбову, у которого-де нет этих недостатков, он всегда тверд и непоколебим, как скала, что у него твердые и завидные познания и т. д. Однажды я попробовал было возразить Н. Г. и сказал ему, <что ему нет оснований завидовать обширности познаний Добролюбова потому, что у наго самого еще больше этого добра и притом из разных областей, тогда как Добролюбов силен только в одной области. Он просто накипел и горячо, "почти с криком говорил: "Что вы? Что вы говорите? Ведь Добролюбов только что со школьной скамьи, а дайте дожить до моих лет, так вы увидите, из него будет! Еще на школьной скамейке он уже окончательно сформировался и установился, а я!.. а я!.." -- и опять полились самообличения".