Присущие Чернышевскому не то неспособность, не то нежелание быть беспристрастным и справедливым к себе бесспорно сказываются в его отношении к интересующему нас вопросу о влиянии его на "образ мыслей" Некрасова. Еще резче, чем в "Заметках",-- в том источнике, который нельзя в данном случае не признать основным, -- эти черты Чернышевского дают себя чувствовать в одном из писем его к Некрасову. Здесь (письмо от 24 сент. 1856 г.) он всячески старается убедить Некрасова в том, что критика ему ее нужна на том-де оснований, что она "может быть полезна людям, когда в состоянии обнаружить недостатки в их убеждениях и заставить их вернее смотреть на жизнь"; но в отношении Некрасова он не знает -- "какие ошибочные убеждения нужно было бы ему, Некрасову, исправлять в себе". Не говоря уже о том, что Чернышевский здесь впадает в противоречие с тем, что пишет в "Заметках" о своих разногласиях с Некрасовым по вопросу о роли Петра и о значении крестьянской реформы, его аргументация о ненужности критики, разумеется, мало убедительна. Если даже Некрасов, как поэт, был выше всякой критики,-- такова в сущности точка зрения Чернышевского, -- то это отнюдь не значит, что он не нуждался в критике. Благожелательная критика сплошь да рядом имеет особо существенное значение, и Чернышевский хорошо это знал, иначе не заполнил бы два огромных письма Некрасову такою именно критикой. Хотя последняя переходит временами прямо-таки в панегирик, но можно ли оказать, что для Некрасова она была не нужна? Разумеется; нет! Для Некрасова, в средине 50-х гг., когда в его глазах еще не померк авторитет его старых друзей по кружку Белинского с Тургеневым во главе, которые, как мы знаем, всячески старались увлечь его, как поэта, на иной путь, чрезвычайно было важно укрепиться в своих идеологических и формальных позициях, чему, конечно, немало способствовало одобрение Чернышевского. Не менее важно было для него ощутить ту общественную среду, которая предъявляла к нему, как к поэту, определенный социальный заказ. Чернышевскому более, чем кому-либо другому, Некрасов обязан тем,, что он очутился лицом к лицу со своим социальным заказчиком. А очутившись с ним лицом к лицу, наблюдая его, как будет выяснено ниже, изо дня в день, поэт поведал о своих беседах с ним в том стихотворении, которое ярче, чем какое-либо другое, (излагает его поэтическое profession de foi. Мы имеем в виду знаменитое стихотворение "Поэт и гражданин". Уже Ляцкий в своих статьях 1911 г.. совершенно справедливо, на наш взгляд, указал, что оно "наглядно воспроизводит одну из типичнейших бесед Чернышевского с Некрасовым". В самом деле, вчитываясь в него, мы прежде всего убеждаемся, что в нам в полном соответствии с действительностью передана внешняя, бытовая, так сказать, обстановка, в которой происходили эти беседы. Поэт "представлен, здесь лежащим, полубольным ("еле дышит") и переживающим (обычный для Некрасова, именно для Некрасова!) припадок "сонной хандры", от которого его старается пробудить "гражданин", указывая "ему на пошлость такого времяпрепровождения ("пошлое юродство: лежать умеет дикий зверь"...), стыдя его ("послушай, стыдно!") и, наконец, убеждая его в том, что "теперь такое время наступило", когда человеку, сознающему свой долг пред обществом и к тому же не лишенному дарования ("в ком дарованье, сила, меткость"), "не должно спать". Сходную картину рисует Чернышевский в своих воспоминаниях о Некрасове: "Проснувшись, Некрасов очень долго оставался в постели; бели не было посетителей, то оставался в постели иногда и до самого завтрака. Он читал и рукописи, и корректуры, и писал лежа в постели"... И несколько милое: "Я вхожу, он лежит на подушке головой, забыв о чае, который стоит на столике подле него, рука лежит "вдоль тела... На лице выражение печали, глаза потуплены в грудь"...

Что же в таких случаях говорил хандрившему Некрасову Чернышевский? Ответим на этот вопрос его подлинными словами: "Каждому из нас, -- писал Чернышевский Некрасову от 5 ноября 1856 г., -- естественно, быть недовольным собою, своим прошедшим.... Быть может, вы имеете на это несколько более права, нежели другие -- но что же из этого? Как вы ни думайте о себе, а все-таки вы в настоящем имеете великие силы, и предаваться унынию нет причины для вас. Или в самом деле ваше сердце устало ненавидеть? Или в самом деле вы никого и ничего не любите? Все это ипохондрические мечты. На самом деле вы человек со свежими еще душевными силами... Вы просто хандрите, и главная причина хандры -- мысль о расстроенном здоровье... Постарайтесь же укрепить ваше здоровье,-- оно нужно не для вас одних. Вы теперь лучшая, можно сказать, единственная прекрасная надежда нашей литературы. Пожалуйста не забывайте, что общество имеет право требовать от вас: "будь здоров, ты нужен мне".

Нет никакого сомнения, что такие тирады Чернышевского Некрасову приходилось выслушивать не однажды. Прошло четыре года, и с Некрасовым в таком же тоне и почти в таких же выражениях заговорил Добролюбов, этот alter ego Чернышевского в редакции "Современника": "Николай Алексеевич,-- читаем в письме Добролюбова от 23 августа 1860 г., -- многое вы на себя напускаете лишнего. Что это за отчаяние в себе, что за жалобы на свою неспособность появились у вас! Вы считаете себя отжившим, погибшим. Да помилуйте, на что это похоже! Вы, разумеется, ссылаетесь на то, что рано стали жить и жечь свои силы. Да ведь их все-таки еще довольно осталось. И что вы жить-то рано стали, так это именно потому, я думаю, что сил было много, что рвались они наружу, кровь кипела... А что дела-то нет -- "да нужно прежде дело дать" -- это ведь только пустая отговорка, как вы сами знаете. Есть вам дело, есть и применение ему и успех есть... Посмотрите-ка на современное движение в Европе: и оно ведь идет тихо, а идет несомненно. Что же мы это, неужели должны оставаться чуждыми зрителями? Вздор, ведь и мы в Европе, да еще какой важный вопрос у нас решается, как много нам шансов стать серьезно на ряду с Европой. И в это время-то вы, любимейший русский поэт, представитель добрых начал в нашей поэзии, единственный талант, в котором теперь есть жизнь и сила, вы так легкомысленно отказываетесь от серьезной деятельности!.."

Социальный заказ, властно предъявлявшийся Некрасову сначала устами Чернышевского, а затем и устами Добролюбова, помог поэту все в том же стихотворении "Поэт и гражданин" выработать ту формулировку, с помощью которой он определял и свою поэтическую миссию:

С твоим талантом стыдно спать!

Еще стыдней в годину горя

Красу небес, долин и моря

И ласку милой воспевать...

А ты, порт, избранник неба,

Глашатай истин вековых,