E. A. Ляцкий, в свою очередь, утверждает, что в Чернышевском Некрасов "не только находил замечательного истолкователя стремлений эпохи, но и друга, который являлся для него и вдохновителем и стимулом к творческой работе".
Мнение Овсяннико-Куликовского и Ляцкого всецело разделяется и Ю. <М. Стекловым, который и в своем исследовании о Чернышевском и Некрасове в журнале "На литературном посту" не ограничивается тем, что подробно излагает их взгляды, но и подкрепляет их рядом своих соображений {Между прочим, Ю. М. Стеклов уделяет значительное внимание одной из ранних работ автора настоящих строк о Некрасове, в которой было принято на веру утверждение Чернышевского о том, что "новые люди", т. е. сам Чернышевский и Добролюбов, не могли повлиять на Некрасова. Углубленное обследование этого вопроса привело нас, как видит читатель, к диаметрально противоположному взгляду на него... Признавать свои былые ошибки никогда не бывает поздно.}.
Итак, радикализм и четкостью своего социально-политического миросозерцания, могущественно содействовавшими успеху Некрасова в 60-е годы, он, в некоторой мере, обязан Чернышевскому. Это -- огромная услуга, и неудивительно, что Некрасов чувствовал себя в долгу у Чернышевского. Однако было бы несправедливо ставить вопрос таким образом: Чернышевский только давал, а Некрасов только брал. В их отношениях были области, в которых берущим был уже Чернышевский, а дающим -- Некрасов... Николай Гаврилович до конца дней своих не переставал вспоминать, чем он обязан Некрасову, который, предоставив ему работу в "Современнике", не только обеспечил его материально, но и дал ему возможность широкого идеологического воздействия на современное общество. Вопрос о характере и условиях совместной работы Некрасова и Чернышевского в "Современнике" -- большой вопрос; о "нем нужно говорить особо. Не имея в виду касаться его в настоящей статье, ограничимся тем, что приведем из 47-ой книги журнала "Каторга и ссылка" интереснейшее признание Чернышевского, содержащееся в одном из писем к К. Т. Солдатенкову (конец 1888 г.: "Некрасов -- мой благодетель. Только благодаря его великому уму, высокому благородству души и бестрепетной твердости характера я имел возможность писать, как я писал. Я хорошо служил своей родине и имею право на признательность ее; но все мои заслуги переднею -- его заслуги. Сравнительно с тем, что я ему обязан честью быть предметом любви многочисленнейшей и лучшей части образованного русского общества, маловажно то, что он делился со мною последней сотней рублей, он долго был беден, и "Современник" не имел денег; сколько я перебрал у него, неизвестно мне; мы не вели счет, я приходил, он вынимал бумажник и раздумывал, сколько необходимо ему оставить у себя, остальное отдавал мне"...
Насколько крупяными были те суммы, которые Чернышевский получал от Некрасова -- можно видеть из того, что в 1864 г., когда решилась участь Чернышевского, Некрасов распорядился списать со счета "Современника" его долг, достигавшей почти 14 1/2 тысяч рублей. Само собой разумеется, что если бы Чернышевский был должен Некрасову во много раз больше, то и в таком случае объективная ценность его литературного вклада в "Современник" неизмеримо превысила бы этот долг. Однако с тючки зрения формальной и эти 14 1/2 тысяч и те десятки тысяч, которые получил Чернышевский от Некрасова за годы его сотрудничества в "Современнике", позволяют говорить о невиданно высоком гонораре, которым оплачивался труд Чернышевского в журнале Некрасова. Чернышевский хорошо понимал это, а потому, как мы видели, и говорил об этой услуге Некрасова в сильных и трогательных выражениях. Тем страннее было прочесть в "примечаниях" к I тому книги "Чернышевский в Сибири" следующее заявление сына Николая Гавриловича, M. H. Чернышевского: "Он (отец) считал себя должным Некрасову за забранный вперед гонорар, что оказалось ошибочным, как это впоследствии и выяснил ему А. Н. Пыпин при личном свидании в 1884 г. в Астрахани" (181 стр.). Мы допускаем возможность, что Пыпин, чтобы успокоить надломленного двадцатилетней каторгой Чернышевского, пробовал убеждать его в том, что он якобы ничего не должен Некрасову, но едва ли Чернышевский поверил этому, ибо такой человек, как он, забыть о долге в 14 1/2 тысяч рублей, конечно, не мог. Мало того, мы утверждаем, что помощь Некрасова Чернышевскому и его семье выразилась не только в форме погашения долга: когда Чернышевский уже не мог ничего заработать, Некрасов не переставал помогать Чернышевским материально. На это есть указания в письмах Пыпина к Некрасову. Об этом же с не допускающей двух толкований категоричностью заверяла нас Ольга Сократовна Чернышевская. Вот ее подлинные слова, сказанные в 1914 г., во время нашей беседы с нею в Саратове: "Если бы не его, Некрасова, денежная помощь, мне бы с детьми, после ареста и ссылки мужа, не на что жить было..."
Таким образом, приязнь Чернышевского к Некрасову была исключительно -прочной и глубокой и потому, что они стояли по одной стороне баррикады и соединенными силами руководили важным общественным делом, и потому, что Чернышевский чрезвычайно высоко ставил Некрасова как поэта, и потому, что он горячо любил его как человека, и потому, наконец, что он питал к нему чувство горячей благодарности за его всегдашнею готовность помогать ему материально, хотя бы это было сопряжено с крупными пожертвованиями с его стороны. Вот почему в далекой Сибири, в исключительно трудных и тяжелых условиях жизни, Чернышевский постоянно и с неизменно теплым чувством думал о Некрасове. Известия об его моральном или материальном неблагополучии волновали его. до глубины души. Едва ли не тягчайшим (моральным неблагополучием в жизни Некрасова было то, что довелось пережить ему весной 1866 г. накануне запрещения "Современника". Читатель помнит, что в тщетных усилиях спасти свой журнал, "спасти направление", как выражается П. М. Ковалевский в своих воспоминаниях о поэте, растерявшийся и павший духом Некрасов написал два стихотворения -- одно в честь спасителя царя Осипа Комиссарова, другое в честь искоренителя крамолы М. Н. Муравьева-Виленского. Стихотворения эти представляли вопиющий диссонанс с общим направлением его поэтического творчества. В воспоминаниях В. Г. Короленко о Чернышевском приводится рассказ, слышанный им от одного ссыльного поляка, жившего в Сибири вместе с Чернышевским, рассказ о том, как никогда не унывавший Чернышевский "заплакал", когда прочел одно из этих стихотворений. Заплакал, разумеется, потому, что прочитанное давало основание для опасений, не стал ли Некрасов ренегатом, иными словами, не умер ли он морально. Опасения эти не оправдались. Оды Комиссарову и Муравьеву были только моральным падением, но не моральною смертью. И мы внаем, что Некрасов искупил это падение и своей последующей деятельностью в "Отечественных Записках" и своими последующими (поэтическими творениями, в которых так ярко "сказалось, что его любовь к трудовому народу и тем, кто борется за его счастье, стала глубже и проникновеннее ("Кому на Руси жить хорошо", "Дедушка", "Русские женщины"), а ненависть к угнетателям, и эксплоататорам ярче и беспощаднее ("Современники"). Далекий вилюйский узник и в 70-е годы продолжал относиться к Некрасову с прежнею приязнью, продолжал с прежним восхищением зачитываться его стихами. Но вот до Вилюйска дошли слухи о том, что Некрасову грозит уже не моральная, а физическая смерть. Полный глубокой скорби и искреннего участия Чернышевский спешит переслать ему через Пыпина (в письме от 14 августа 1877 г.) свой последний привет: "Скажи ему, что я горячо любил его как человека, что я благодарю его за его доброе расположение ко мне, что я целую его, что я убежден: его слава будет бессмертна, что вечна любовь России к нему, гениальнейшему и благороднейшему из всех русских поэтов".
Чтобы оценить значение этих слов для Некрасова, не забудем, что они явились непосредственным откликом (Чернышевский достаточно определенно говорит об этом в своем письме Пыпину) на выраженные в "Последних песнях" горькие думы поэта о том, что его "некому будет жалеть, что его прежние друзья имеют право "укоризненно" глядеть на него (стих. "Скоро стану добычею тлена") и т. д. И в этот подлинно, трагический момент в жизни Некрасова, когда трудно было решить, какие страдания,-- физические ли, нравственные ли,-- в большей мере заставляют его терпеть "невыносимую муку кромешную", возвысил свой голос Чернышевский. Возвысил его для того, чтобы, вместо укоризны, выразить Некрасову чувство любви, уважения, даже преклонения перед ним и как перед человеком и как перед поэтом.
Умирающий Некрасов нашел в себе силы откликнуться на привет Чернышевского: "Скажите Николаю Гавриловичу,-- просил он Пыпина,-- что я очень благодарю его; я теперь угашен; его слова дороже, чем чьи-либо слова" (см. письмо Пыпина к Чернышевшому от 5 ноября 1877 г.). 25 февраля 1878 г., еще не зная в своей гиблой ссылке, что Некрасов уже умер и погребен, Чернышевский вторично пишет Пыпину: "О Некрасове я рыдал, -- просто: рыдал по целым часам каждый день целый месяц после того, как написал тебе о нем.-- Но моя любовь к нему не имеет никакой доли в моем мнении о его историческом значении... Это дело науки, а не личных вкусов ученого. -- Повтори ему, если он жив, все, что я говорил, -- от лица историка или эстетика Чернышевского, которому нет дела до вкусов его знакомого Чернышевского. То, действительно, факты. Поцелуй от меня, как от его знакомого. Благодари за его доброе мнение обо мне..."
Нет надобности распространяться, что этот обмен приветствий между заживо погребенным Чернышевским и в ужасных страданиях кончавшим свой век Некрасовым представляет собой один из трогательнейших эпизодов не только русской, но и мировой литературы.