И еще ярче чувствуется влияние Чернышевского в том, что Некрасов говорит о неизбежности кровавой борьбы во имя свободы, каких бы жертв эта борьба ни потребовала ("иди и гибни безупречно: умрешь недаром,-- дело прочно, когда под ним струится кровь"...).
Таким образом, в "Поэте и гражданине", прежде всего, довольно точно обрисована та бытовая обстановка, в которой происходили беседы Чернышевского с Некрасовым, затем воспроизведены почти дословно подбадривания, адресовавшиеся хандрящему Некрасову Николаем Гавриловичем; наконец, в словах Некрасова о гражданском призвании поэта, о состоянии современного общества, о неизбежности борьбы слышатся явные отголоски мнений Чернышевского. Даже в суждениях по частным вопросам Некрасов повторяет в этом стихотворении Чернышевского. Так, например, противопоставление его, Некрасова, Пушкину, содержащееся в "Поэте и гражданине", без сомнения, навеяно высказываниями Чернышевского, подобными тем, которые мы находим в его письмах 1856 г. "Признаюсь,-- говорит гражданин поэту, -- в полном соответствии с тем, что писал Чернышевский Некрасову,-- твои стихи живее к сердцу принимаю", чем стихи Пушкина. Это суждение гражданина вызывает негодующую реплику со стороны поэта: "Не говори чепухи!" И в дальнейшем Некрасов по врожденной скромности, с одной стороны, и по искреннему, надо думать, убеждению, с другой, убеждению, которого не мог поколебать даже Чернышевский, вкладывает в уста гражданина суждения, явно противоречащие тому, что писал и, разумеется, высказывал ему в беседах Ник. Гавр. Сущность этих суждений сводится к тому, что Некрасов "не Пушкин", что его элегии бестолковы, его элегии не новы, сатиры чужды красоты, неблагородны и обидны, стих тягуч"... и т. д. Это единственный пример несогласия Некрасова, как автора "Поэта и гражданина", с Чернышевским.
III
Говоря о влиянии Чернышевского на Некрасова, не лишне будет выяснить, какими путями оно шло.
Само собой разумеется, что Некрасов, как редактор-издатель "Современника", не мог не прочитывать статей Чернышевского, помещаемых в его журнале. И тем обостреннее был его интерес к этим статьям, что они очень -скоро привлекли к себе неблагосклонное внимание и цензуры и дворянского круга сотрудников "Современника" (см. об этом у Колбасина в его воспоминаниях о Некрасове). Некрасов, при всей своей занятости, должен был при таких условиях, не ограничиваясь одним прочитывавшем, возможно глубже вникать и в содержание статей Чернышевского. Сказанное относится, преимущественно, к "начальному периоду сотрудничества Чернышевского в "Современнике", когда он еще не завоевал в нем одного из руководящих мест. Впоследствии, безгранично доверяя Чернышевскому, Некрасов, надо думать, уже не чувствовал себя обязанным прочитывать от доски до доски все, что писалось Чернышевским для "Современника". Но ведь влияние Чернышевского на Некрасова начало проявляться со средины 50-х гг., т. е. именно в первые годы работы Чернышевского в "Современнике".
Не менее сильно, чем печатное, действовало на Некрасова и устное слово Чернышевского. В интереснейшем письме Чернышевского к "милому брату Саше" (А. Н. Пыпину) от 25 февраля 1878 г. Чернышевский, между прочим, вспоминает о том, как он, видя в Некрасове человека малообразованного ("он почти ничему не учился до 15 лет -- и после того не учился"), но "необыкновенного ума", заводил с ним своего рода беседы-поучения, вероятно, подобные тем, (которые когда-то вел с Некрасовым Белинский. "Я постоянно пробовал, -- пишет Чернышевский, -- рассказывать ему просто, в чем состоит сущность наших знаний о том, что было бы полезно ему знать. Он -- разумеется, не тяготился, не чувствовал досады, что я хочу учить его. Но -- при малейшей возможности отлынивал от скучного ему предмета разговора"... Последнее указание Чернышевского едва ли вполне правильно. Другой мемуарист, Е. Я. Колбасин, говоря об этих беседах-поучениях, рисует совершенно иную картину. "В особенности он (т. е. Некрасов),-- говорит Колбасин,-- полюбил Чернышевского. Помню я зимние петербургские вечера, когда утомленные дневным трудом сотрудники сходились в комфортабельном кабинете Некрасова для отдыха и обмана мыслей. Некрасов всегда старался расшевелить Чернышевского и вызвать его на беседу. Действительно, Чернышевский постепенно оживлялся, и В комнате раздавался только его несколько пискливый голос.
По своей крайней застенчивости Чернышевский не мог говорить в большем обществе, но в кругу близких лиц, позабыв свою робость, он говорил плавно и даже увлекательно. Некрасов... очень любил его рассказы, и не без причины: в своих речах молодой экономист обнаруживал изумительные сведения и обогащал слушателей знаниями по всевозможным отраслям наук. Прислонясь к камину и играя часовой цепочкой, Николай Гаврилович водил слушателей по самым разнообразным областям знания: то он подвергал критике различные экономические системы, то строил синтез общественного прогресса, то излагал теорию философии естественной истории, то чаще всего он переносился в прошедшие века и рисовал картины минувшей жизни. Он владел самыми обширными сведениями по истории, -- это был его любимый предмет, его специальность. Он рисовал сцены из истории французской революции или из эпохи Возрождения, изображал характер древних Афин или двора византийских императоров... Помню, как он увлек нас поразительной картиной нравов общества перед падением античной цивилизации".
Можно ли допустить, что эти увлекательные лекции-импровизации проходили мимо Некрасова, одной из характернейших особенностей психического склада которого являлась удивительная способность усваивать и развивать почему-либо заинтересовавшие его мысли и мнения. М. А. Антонович в известном памфлете против Некрасова ("Материалы для характеристики современной русской литературы. Литературное объяснение с Некрасовым", СПБ, 1869 г.) зло посмеялся над этой чертой Некрасова. "По нередким решительным опытам,-- писал он,-- я убедился, до какой степени Вы чувствительны и восприимчивы к более или менее оригинальным мыслям и чувствам, выражаемым другими; Вы их ловите, так сказать, налету; для Вас достаточно одного намека. Затем уже собственною (самостоятельною деятельностью Вы составляете внешние формы и поэтические образы для выражения этих мыслей и чувств... Ваша связь с упомянутыми выше литературными деятелями Чернышевским и Добролюбовым, кроме материальных выгод, принесла вам громадную поэтически-гражданскую выгоду. Все ваши лучшие по мысли стихотворения относятся к периоду ваших сношений с этими деятелями и наверное навеяны ими; ванна муза, воспитываемая их влиянием, приняла новое направление. Не помню где, какой-то критик сказал, что ваши стихотворения--это переложенные в стихи статьи Добролюбова. Конечно, это не точно, преувеличено, но мысль, лежащая в основании этих слов, вполне верна". То, что казалось М. А. Антоновичу в 1869 г. криминалом, через 33 года, "когда его отношение к Некрасову стало несравненно более объективным, приобрело в его глазах значение положительной черты, достоинства, а отнюдь не недостатка. В своих "Воспоминаниях о Некрасове" 1903 г. ("Журнал для всех", No 2), рассказывая о литературно-артистических обедах у Некрасова, переходивших нередко в редакционные совещания, он говорит следующее": "И здесь я постоянно удивлялся чуткости и восприимчивости Некрасова, его поразительной способности и уменью сразу схватывать всякий предмет, всякую мысль, так сказать, ловить их налету. Во время этих рассуждений и споров Некрасов, бывало, молчит; но вот кто-нибудь вскользь выскажет дельное замечание или новую, оригинальную мысль, и Некрасов даже подскочит на своем кресле, подхватит эту мысль, дополнит и разовьет ее с таким искусством, что приведет в изумление самого автора мысли".
Изменив свою квалификацию переимчивости Некрасова, Антонович остался при своем прежнем мнении о значении общения с Чернышевским и Добролюбовым. "Для Некрасова общество этих двух сотрудников, или вернее соредакторов, было новой высшей школой, довершившей его самообразование и еще более расширившей "его умственный кругозор и закрепившей то, что было приобретено им в кружке Белинского. Много он мог вынести из общения с этими людьми, столь богатыми всякого рода новыми идеями и одушевленными энергией и энтузиазмом, особенно при его восприимчивости и чуткости ко всему разумному и доброму" {Характерно, что и в своей статье о Некрасове 1878 г. ("Слово" No 2) Антонович развивает ту же точку зрения на, данный вопрос. "Что они (т.-е. Чернышевский и Добролюбов), -- пишет он здесь, -- проводили в своих статьях, то он пел в своих стихотворениях; за кого они вступались прозою, за тех он вступался в стихах, и им и ему были дороги все страждущие, обремененные, обездоленные, оскорбленные я униженные, он рисовал картину страданий мужика, строившего железные дороги и качавшего на руках благодетеля-подрядчика, а они клеймили железнодорожных строителей, производивших опыты отучения своих рабочих от пищи". Взгляд Антоновича разделял и другой соредактор Некрасова уже не только по "Современнику", но и по "Отечественным Запискам" -- Г. З. Елисеев. Об этом можно судить по его посвященному Некрасову "Внутреннему обозрению", "Отеч. Зап.", 1878 г., No 3.}.
Бели от воспоминаний современников мы обратимся к тем выводам, к которым пришли немногие исследователи, занимавшиеся интересующим нас вопросом, то увидим, что эти выводы целиком и полностью подкрепляют нашу точку зрения. Так Д. Н. Овсяннико-Куликовский не сомневается в том, что политические идеи Чернышевского и Добролюбова усвоены были Некрасовым. "С конца 50-х гг., -- констатирует он, -- поэзия Некрасова проникается этими идеями и дает им своеобразное выражение в лирике и сатире. Одним из (самых ярких произведений в этом роде, (была знаменитая "Песня Еремушке", которая привела в восторг Добролюбова... Без сомнения основы этих идей и (идеалов Некрасов вынес из 40-х годов: его учителем был Белинский, память о котором он свято чтил. Но (подобно тому, как направление, завещанное великим критиком, впервые получило точное и ясное выражение в трудах Чернышевского и Добролюбова, так и миросозерцание и настроение Некрасова -- завет того же Белинского -- определились и получили более ясное и поэтическое выражение благодаря нравственному и умственному влиянию Чернышевского и Добролюбова". В частности Овсяннико-Куликовский подчеркивает, что особенно должно было отразиться на образе мыслей Некрасова, а затем на характере и направлении его поэзии сотрудничество с Чернышевским и Добролюбовым: с (первым Некрасов, как известно, писал "Заметки о журналах" {Вначале эти "Заметки о журналах" (в конце 1855 г. и в начале 1856 г.) писались Некрасовым совместно с В. П. Боткиным; затем, в NoNo 5 и 6 "Современника" за 1856 г.-- совместно с Чернышевским. Сотрудничество их выразилось в том, что Некрасов писал начало "Заметок", содержавшее общие рассуждения о положении и задачах современной журналистики, а разбор журналов предоставлял Чернышевскому. Вскоре, вероятно, в связи с болезнью Некрасова и отъездом его за границу, "Заметки" целиком перешли к Чернышевскому.}, со вторым работал сообща в "Свистке" {Подробный анализ их совместной работы в "Свистке" дается ниже, в статье "Некрасов и Добролюбов".}. В заключение Овсяннико-Куликовский отмечает, что не только в плане чисто идеологическом великие разночинцы-шестидесятники влияли на Некрасова, но и в плане морально-психологическом: "в общении с ними он черпал духовное освежение, он преодолевал свою хандру, пессимизм и мизантропию и обретал ту "веру", о которой он говорит в письме к Тургеневу {И эта и предшествующие цитаты взяты нами из "Истории русской интеллигенции". Письмо Тургенева, упоминаемое Овсявнико-Куликовским, это письмо от 3 октября 1856 г., где, между прочим сказано: "когда нет этой веры, тогда и плюешь на все, начиная с самого себя".}.