Прошло несколько дней. Лец не прекращал своих шуток. Всякий раз, когда люди проходили по городскому мосту, ветром с мужчин срывало шляпы, а с женщин платки. Лец не оставил в покое даже зверей: кот, живший возле дома рабби, играл с мышью – а мышь вдруг исчезла! Бедный кот помигал. Огляделся: куда же делась мышь? А мышь вдруг возникла в другом углу комнаты так же неожиданно, как и пропала.
В городе в одночасье скисло всё молоко – даже парное, свеженадоенное. Каждую ночь в печах гас огонь – даже если дров оставалось ещё предостаточно. Люди очень переживали – Йом Кипур ведь был уже близко! А Лец веселился, как никогда.
Но на сам Йом Кипур, когда все горожане собрались в синагоге на молитву, Лец был не в духе. В домах не осталось ни крошки хлеба, ни капли воды – в Йом Кипур ведь положено поститься. К полудню Лец совсем ослаб. А когда зашло солнце, по улицам прокатился звук шофара [Шофар – бараний рог, в который трубят на Новый год и Йом Кипур.] , и это чуть не добило бедного духа. Он прижал ладошки к ушам, но звук проходил через них. Где же спрятаться?
Вспомнив про мягкие мешки коробейника, Лец бросился к телеге Мотке, обложился подушками и одеялами, запрыгнул в мешок и заснул.
На следующее утро, увидев кавардак на телеге, Мотке сразу понял, что случилось. А заметив под мешком странный холмик, догадался, где спрятался Лец. Боясь, как бы Лец не сбежал, он не стал даже заглядывать внутрь – просто завязал мешок покрепче, сел на телегу и бросился прочь из города.
Мотке хотел увезти Леца подальше от Минска. Всю дорогу Лец проспал – звук шофара отнял у него последние силы. Но когда телега подпрыгнула на большом камне, Лец проснулся. Он хотел было вылезти из мешка и не смог. И услышал, как коробейник напевает:
Скоро Лецу конец,
Отнесу его в лес,
Там в колодец швырну —
Скоро Лецу конец!