В ответ на это замечание раздался всеобщий смех.
-- Довольно насмехаться, -- сказал король, смеясь вместе со всеми. -- Кричтон немного печален, естественно, что его утомили сегодняшняя утренняя ссора и его упражнения в бальной зале. Однако же мы уверены, что он не совершенно лишился голоса и подарит нам одну из своих очаровательных круговых песен, которыми он привык оживлять наши ужины.
-- Песню! Песню! -- повторили гости, смеясь еще громче прежнего.
-- Моя сегодняшняя песня нисколько не будет соответствовать вашему пиру, государь, -- грустно отвечал Кричтон. -- Самые веселые мои мысли покидают меня.
-- Ничего, -- возразил король, -- будь ваша песня мрачна сколь угодно, она все-таки придаст пикантность нашему празднику.
Тогда голосом, не выражавшим ни малейшей склонности к веселью, Кричтон начал рассказ о трех знаменитых оргиях: о пире Атрея и Тиеста, о пире, данном жестоким Домицианом римским патрициям, и о пире, на котором Борджиа приказал отравить Зизима или Джема, сына Магомета II, за триста тысяч дукатов, обещанных ему Баязидом, братом злополучного оттоманского принца. На последнем стихе этой мрачной баллады Генрих воскликнул:
-- Слава Богу! Нам нечего бояться подобного окончания нашего праздника. Гости имели бы полное право ужасаться при виде наполненных стаканов, если бы по окончании банкета им предстояло проснуться в Елисейских полях. Вы должны доказать нам противное, кавалер, или мы можем подумать, что наши пиры ужасают вас не менее пиров Борджиа. Вы не откажетесь выпить полный стакан кипрского вина.
-- Он не откажет в этом мне, -- сказала Маргарита. -- Луазель, подайте мне бокал.
Паж принес золотой бокал.
-- Наполните его, -- сказала Маргарита.