Встреча двух монархов внешне была самой дружеской и любезной. Хотя каждый из них втайне не доверял другому, оба сочли, однако, благоразумным принять вид безграничного доверия и дружбы. Притворство не было в характере откровенного и прямого Бурбона, но, зная по опыту вероломство Валуа, он был настороже, понимая, что только лишь действуя тем же оружием, что и Генрих, он может надеяться извлечь какую-либо выгоду из этого свидания. Приблизившись к королю, Беарнец соскочил с лошади и протянул руку.
Но Генрих III при его приближении заставил свою лошадь попятиться назад.
-- Извините, брат мой, -- сказал он с любезной улыбкой, -- мы отсекли бы свою правую руку, если бы подозревали ее в ереси, и мы не можем согласиться пожать вашу руку, зараженную этой проказой, прежде чем не услышим от вас заверений, что вы прибыли сюда как блудный сын, чтобы признать свои заблуждения и просить снова принять вас в лоно нашей святой католической и апостольской церкви.
-- Государь, -- отвечал Бурбон, -- я должен признаться, что мое положение очень сходно с положением той несчастной особы, о которой вы сейчас упомянули. Теперь у меня более забот, чем денег, более надежды, чем веры, более уважения к вашему величеству, чем к религии, которую вы мне предлагаете.
-- И более любви к любовнице, чем к жене, -- сказал Шико. -- Вы правы, кум, наш Беарнец никогда не спасется, если только мы не вернемся к старой религии язычников, воздвигавших алтари Венере.
-- Конечно, негодяй, я не буду еретиком в религии, в которой божество -- красота, -- отвечал, смеясь, Бурбон, -- и в этой галерее святых красавиц, которых я там вижу, нет ни одной, которой я смог бы отказать в обожании.
-- Ну, я могу назвать одну, -- сказал шут.
-- Попробуй!
-- Королеву, вашу жену!
Даже Генрих III не смог удержаться, чтобы не принять участия во всеобщем веселье, вызванном выходкой шута.