-- В этой партии -- ничья, -- отвечал барон, -- и на будущее я советую вам обоим ставить на правую руку шотландца против быка или бульдога.
НАГРАДА
На арену вышли два сержанта стражи с лошадью и, привязав к ней веревками труп быка, поспешно его выволокли.
Затем герольд, одетый в роскошный камзол, покрытый лилиями Франции, приблизился к королю и, почтительно склонившись перед ним, попросил от имени королевы турнира позволения прекратить состязание. Получив это позволение, герольд в сопровождении двух трубачей направился к павильонам и, сняв щиты рыцарей, отдал щит Кричтона оруженосцу.
Когда это было сделано, судьи турнира под предводительством Монжуа сошли со своей трибуны и торжественно приблизились к большой галерее, куда были введены с соблюдением соответствующих церемоний.
В это время Кричтон молча и неподвижно стоял на арене, неописуемое волнение бушевало в его груди. Шумные звуки труб разжигали его пыл, и хотя он уже достаточно проявил свою силу и храбрость, тем не менее он горел желанием отличиться еще более. Кричтон охотно еще раз переломил бы копье в честь прекрасных глаз той, которую он любил.
"Что была бы за жизнь, -- говорил он про себя, -- без честолюбия, без славы, без любви? Рабство без надежды -- долгая пытка". Я не мог бы перенести ее тяжести. Моя жизнь будет отсчитываться днями, а не годами, у меня часы будут играть роль дней, минуты -- часов. Я хочу наполнить каждую минуту живой деятельностью, насколько это возможно, я не хочу останавливаться, прежде чем судьба не наденет навсегда узду на мой пыл. Я уважаю старость, но не мечтаю о ее почестях, я лучше умру покрытым славой, чем сгорбленным под тяжестью лет. Если же я должен умереть сию минуту, то я уже довольно пожил. И если мне удастся освободить ту, о которой мне запрещено и мечтать, но для которой всегда будет биться мое сердце, если я буду в состоянии избавить от плена этого благородного короля Наваррского и спасти от грозящей ему опасности этого непостоянного, но великодушного сластолюбца, короля Франции, тогда пусть этот день будет моим последним днем".
При этих мыслях лицо шотландца -- вернее, зеркало его чувств -- приобрело легкий оттенок печали. Генриху III, внимательно за ним следившему, пришла в голову, под влиянием заполнившей его ревности, мысль, что он открыл тайну его души.
"Неблагоразумно было бы довериться ему, -- подумал король. -- Его страсть сильнее его верности".
-- Шевалье Кричтон, -- прибавил он вслух насмешливым тоном, -- пока вы сочиняете вашу будущую оду или обдумываете тезис для защиты, мы, прочие смертные, менее вас философы и поэты, думаем только о скором появлении королевы турнира, которая должна будет присудить победителю высшую награду. У нас есть некоторые идеи относительно того, кому она будет присуждена. Сопровождайте нас к трибуне. Мы такие приверженцы этикета, что не можем пренебрегать формальностями, предписанными в таких случаях, особенно когда королева нашего турнира -- самая прекрасная дама, которая когда-либо награждала храбрость, а победитель -- самый храбрый рыцарь, который когда-либо получал награду из прекрасных рук!