-- А Роланд -- Кричтона, -- прибавила Ториньи.
-- Или Рено, -- продолжала Фосез. -- Кричтон -- самое точное воплощение рыцарства.
-- Ему потребуется более ловкости, чем Улиссу, чтобы разорвать сети его Цирцеи, -- прошептал Ронсар.
-- Это правда, -- отвечал Брантом тем же тоном. -- Не без основательных причин говорил мне дон Жуан Австрийский, когда он в первый раз увидел ее несравненную красоту: "Так как ваша королева одарена скорее божественной, чем человеческой, красотой, то она будет иметь много случаев увлекать людей к погибели и не подумает избавить их от нее".
Обращаясь после этого к фрейлинам, аббат громко прибавил:
-- Чего я никогда не мог понять во всех этих легендах, так это того, что странствующий рыцарь всегда желает освободиться из такой приятной неволи. Для меня это было бы пробуждением от сладкого сна. Ах! Дай-то Бог, чтобы еще жила какая-нибудь добрая фея, которой бы вздумалось завлекать меня! Вы бы тогда увидели, стал бы я сопротивляться ее очарованию.
-- Из всех приятных развлечений я предпочитаю бранль, -- сказала Ториньи, услышав, что музыка заиграла прелюдию этого танца.
-- Вы никогда не бываете так прелестны, как в этом танце, сеньора Ториньи. Что касается меня, то я завидую Кричтону более за его успехи в танцах, чем за его успехи у женщин. Я не умел сделать никогда ни одного шагу.
-- Ложного шагу, хотите вы сказать, аббат, -- прошептал Ронсар...
В продолжение этого времени Кричтон и королева Наваррская медленно удалялись. Они не говорили, они не смотрели друг на друга, их сердца были переполнены: седце Маргариты -- пылкой страстью, сердце Кричтона -- волнением, которое легко понять. Он чувствовал пожатие руки королевы, он чувствовал биение ее сердца, но он не возвращал ей ее пожатия и его сердце не отвечало на ее страстный трепет. Казалось, внезапная печаль разлилась по его лицу, и так они продвигались вперед, вдыхая новые фимиамы лести от каждой группы поклонников, возле которых проходили.