Сама того не желая и не замѣчая, Фавстула открылась ему.
-- Все это ложь, и я не вѣрю въ Весту,-- закончила она, сталкивая ногой камень, который покатился на мокрый песокъ.
Злоба душила Фабіана, злоба противъ тѣхъ, кто заживо заточилъ ее въ эту закономъ установленную могилу.
-- Если ты не вѣришь въ боговъ,-- спросилъ онъ:-- то какъ можешь ты имъ поклоняться? Какъ могла ты принять обѣтъ?
-- Да я и не принимала никакого обѣта. Меня привели къ жертвеннику и, какъ я узнала потомъ, отецъ принялъ за меня обѣтъ. Онъ что-то пробормоталъ, и я стала весталкой, хотя согласія моего на то не было. Однако какъ стало жарко. Вѣтеръ совсѣмъ утихъ...
-- Это часто бываетъ къ вечеру,-- отвѣчалъ Фабіанъ, думая о томъ, что она ему сказала.
Его глаза блуждали по гладкой, словно намазанной масломъ поверхности моря. Фавстула откинула свое покрывало, и ея роскошные волосы упали ей на плечи. Но Фабіанъ не видѣлъ этого. Зато не укрылось это отъ другихъ глазъ: узкіе, глубоко всаженные глаза рабыни Тациты изъ-за низкихъ кустовъ терновника внимательно слѣдили за молодой весталкой.
XXXI.
Фавстула промолчала о своей встрѣчѣ съ Фабіаномъ. Когда она вернулась домой, Тациты еще не было. Возвратилась она только къ ужину и стала разсказывать, что она дѣлала цѣлый день. Она обошла хижины рабовъ, принадлежавшихъ къ этому имѣнію, и была поражена ихъ нищетою и жалкимъ видомъ.
-- Многіе изъ нихъ христіане, и я встрѣтила ихъ жреца,-- говорила Тацита.-- Это маленькій старичокъ, такой же бѣдный, какъ сами крестьяне. Онъ шелъ со мной до самаго дома. Вотъ отчего я и запоздала. Онъ очень предостерегалъ меня и говорилъ, что послѣ душнаго города легче всего схватить лихорадку. Онъ много разсказывалъ о крестьянахъ и говорилъ, что это народъ добрый. "Вашъ народъ, конечно", возразила я.-- "О нѣтъ, домина Клавдія, есть и среди вашихъ много добрыхъ людей. Они дѣлаютъ добро многимъ, въ томъ числѣ мнѣ и моимъ дѣтямъ", возразилъ онъ.-- Я дала ему денегъ, и онъ былъ пораженъ, какъ много онъ получилъ, хотя я вовсе не нахожу этого.