А Фавстулъ разсказалъ ей о Домитиллѣ, которая пріѣдетъ къ ней, и сказалъ, что это очень хорошенькая дѣвочка, но не такая хорошенькая, какъ Фавстула.
Увы! бѣдная Фавстула не понимала, что у ея красиваго, ласковаго отца не больше сердца, чѣмъ у его строптиваго, непривлекательнаго сына, что онъ завтра же можетъ разстаться съ нею безъ всякаго сожалѣнія, пришлетъ ей два-три шутливыхъ письма, которыя Сабина не передаетъ, однако, по назначенію, и опять забудетъ о ней года на четыре, какъ уже забылъ о ней раньше на шесть лѣтъ.
Ей представлялось, если можетъ представляться шестилѣтнему ребенку, что для нея начинается золотой вѣкъ, время веселаго и нѣжнаго общенія съ отцомъ, когда около нея будетъ человѣкъ, который станетъ принимать въ ней участіе, будетъ любить ее и находить ее хорошенькой и доброй.
Ея отецъ былъ, дѣйствительно, пустымъ человѣкомъ, и она понимала инстинктивно, что онъ вышучиваетъ Сабину и смѣется надъ своимъ сыномъ. Но сердце Фавстулы -- единственное сердце во всей семьѣ -- было свободно, и Фавстулъ сумѣлъ его затронуть.
Клодія также любила ее, и она, въ свою очередь, любила Клодію. Но, несмотря на свой возрастъ, она уже понимала, что ея кормилица только рабыня, а она, Фавстула,-- знатная римлянка, которая не можетъ довольствоваться любовью простой рабыни. Первыя шесть лѣтъ ея жизни прошли въ оживленной атмосферѣ язычества, и Клодія представлялась ей чѣмъ-то низшимъ, чѣмъ настоящій человѣкъ, хотя это представленіе и не сложилось еще въ отчетливую мысль.
Фавстула, конечно, и не подозрѣвала, что она предъявляетъ къ отцу совершенно непомѣрныя требованія: онъ никогда не любилъ никого, даже самого себя, и, въ свою очередь, не разсчитывалъ на чью-либо любовь къ себѣ. Онъ досканально зналъ все, что писали поэты о любви, но то, что понимали подъ любовью онъ самъ и языческіе поэты, не имѣло ничего общаго съ тѣмъ, чего жаждало сердце дѣвочки.
Фавстулъ взялъ къ себѣ на руки свою маленьную дѣвочку, красота которой была пріятна его глазу и льстила его гордости, поцѣловалъ ее, когда ребенокъ началъ плакать, потомъ сѣлъ на своего великолѣпнаго коня, которымъ онъ гордился но менѣе, чѣмъ дочерью, и спокойно пустился по дорогѣ въ Римъ.
-- Ну, Фавстула,-- промолвила Сабина.
Она, конечно, нисколько не сердилась на племянницу, когда ея неблагоразумный и несправедливый отецъ уѣхалъ въ Римъ. Она взяла къ себѣ маленькую дѣвочку не для того, чтобы дурно обращаться съ нею: напротивъ, ей хотѣлось исполнить относительно ея свои обязанности, въ число которыхъ не входило портить и баловать ребенка. Въ теченіе двухъ сутокъ, которыя провелъ здѣсь Фавстулъ, онъ сдѣлалъ все, что могъ для того, чтобы сбить ребенка съ толку. Но два дня -- срокъ небольшой, и Сабина хотѣла снова поставить дѣвочку на правильный путь.
Въ ней было достаточно душевнаго благородства, чтобы не сваливать на Фавстулу нелѣпое поведеніе ея отца. Но Фавстула почувствовала, что счастье ея прошло. Ея солнце закатилось за гребень холмовъ, поднимавшихся на поворотѣ дороги, по которой скрылся Фавстулъ. Олибанумская вилла опять погружалась для нея во мракъ.