— Я не отказываюсь, я не можу, — печально сказал старик.
Некоторое время они разговаривали так, не глядя друг на друга.
— Ты давал согласие? — с закипающим в сердце гневом спросил Костиевич.
Старик опустил голову.
— Ты же знал, на что идешь?
Старик молчал.
— Ты понимаешь, что ты нас вроде предал?
— Матвей Костиевич… — страшно низко и хрипло, с угрозой точно пролаял старик. — Не говори такого, чего нельзя поправить.
— А чего мне бояться? — со злобой сказал Шульга и посмотрел прямо в высохшее, с редкой, будто выщипанной, прокуренной бородкой лицо Кондратовича, и воловьи глаза Шульги налились кровью. — Чего мне бояться? Страшней того, что я слышу, не може буты!
— Обожди… — Кондратович поднял голову и когтистой рукой своей с изуродованными черными ногтями взял Матвея Костиевича за локоть. — Веришь ты мне? — спросил он печально и низко, на самых страшных низах своего голоса.