— О! — воскликнул ефрейтор, весело улыбнувшись Люсе и козырнув. — Ваш брат? — он бесцеремонно ткнул черным пальцем в сторону Володи. — Он ранен?
— Нет, — вспыхнув, сказала Люся, — он болен.
— Она говорит по-немецки! — ефрейтор, смеясь, обернулся к солдатам, которые попрежнему без улыбки стояли в передней. — Вы хотите скрыть, что ваш брат красный солдат или партизан, и что он ранен, но мы всегда можем это проверить, — с улыбкой говорил ефрейтор, заигрывая с Люсей своими блестящими черными глазами.
— Нет, нет, он учащийся, ему всего семнадцать лет, он лежит после операции, — с волнением отвечала Люся.
— Не бойтесь, мы не тронем вашего брата, — сказал ефрейтор, улыбнувшись Люсе, и, снова козырнув ей, заглянул в комнату, которую указала ему Елизавета Алексеевна. — Ошень карашо! А эта дверь куда? — спросил он Елизавету Алексеевну и, не дожидаясь ответа, отворил дверь в кухню. — Прекрасно! Сейчас же затопить. У вас есть куры?… Яйки, яйки! — И он дружелюбно, с глупой откровенностью засмеялся.
Было даже удивительно, что он сказал то самое, что в течение всех месяцев войны было содержанием анекдотов о немцах, что можно было услышать от очевидцев, прочесть в газетных корреспонденциях и в подписях под карикатурами. Но он сказал именно это.
— Фридрих, займись нашим столом. — И он в сопровождении солдат вошел в комнату, указанную ему Елизаветой Алексеевной, и весь дом наполнился смехом и говором.
— Мама, ты поняла? Они просят яиц и просят затопить печь, — шопотом сказала Люся.
Елизавета Алексеевна продолжала молча стоять в передней.
— Ты поняла, мама? Может быть, мне принести дров?