— Не понимаю, где же тут логика? — говорил Стахович. — Мы готовились освободить Остапчука, торопились, мобилизовали ребят, а когда арестовали дядю Андрея и других, то есть назрела еще большая срочность и необходимость, нам предлагают прекратить дела.
Стахович очень изменился с той поры, как Уля видела его: возмужал, его бледное тонкое лицо самолюбивого, даже надменного выражения стало как-то значительнее. Он говорил, легко обращаясь с такими книжными словами, как «логика», «объективно», «проанализируем», говорил спокойно, без жестов, прямо держа голову с свободно закинутыми назад светлыми волосами, выложив на стол длинные худые руки.
— Не прекратить, а лучше подготовиться, — смущенно сказал Ваня глуховатым баском.
— А людей тем временем убьют, — спокойно сказал Стахович.
— Зачем ты на чувства бьешь? Нам всем одинаково больно за людей, — застенчиво глядя сквозь очки, но, видно, убежденный в своей правоте, говорил Ваня, — Мы готовили ребят по заданию подпольной организации, в помощь ей. У нас была зацепка в полиции — Вася и его друг. Теперь этого ничего нет, все нужно начинать сначала, и ребят нам нужно вдвое, втрое больше. Не мальчики же мы в самом деле! — вдруг сказал он сердито.
— У первомайцев найдутся смелые, преданные ребята? — вдруг спросил Стахович Улю, прямо взглянув ей в глаза с покровительственным выражением.
— Да, конечно, — сказала Уля. Стахович безмолвно посмотрел на Ваню.
Олег сидел молча, вобрав голову в плечи, и то внимательно-серьезно переводил свои большие глаза со Стаховича на Ваню, то, задумавшись, глядел прямо перед собой, и глаза его точно пеленой подергивались.
Туркенич и Сережка молчали. Уля чувствовала, что Стахович подавляет всех своей значительностью, самоуверенностью и этими книжными словами, с которыми он так легко обращается.
Любка подсела к Уле.