В это время Нина открыла дверь, и в комнату вошел Вася Пирожок. Все лицо его было в ссохшихся ссадинах, в кровоподтеках, и одна рука — на перевязи.
Вид его был так тяжел и странен, что все привстали в невольном движении к нему.
— Где тебя так? — после некоторого молчания спросил Туркенич.
— В полиции. — Пирожок стоял у двери со своими черными зверушечьими глазами, полными детской горечи и смущения.
— А Ковалев где? Наших там не видел? — спрашивали все у Пирожка.
— И никого мы не видели: нас в кабинете начальника полиции били, — сказал Пирожок.
— Ты из себя деточку не строй, а расскажи толково, — сердито сказал Земнухов. — Где Ковалев?
— Дома… Отлеживается. А чего рассказывать? — сказал Пирожок с внезапным раздражением. — Днем, в аккурат перед этими арестами, нас вызвал Соликовский, приказал, чтобы к вечеру были у него с оружием — пошлет нас с арестом, а к кому — не сказал. Это в первый раз он нас наметил, а что не нас одних и что аресты будут большие, мы, понятно, знали. Мы пошли домой, да и думаем: «Как же это мы пойдем какого-нибудь своего человека брать? Век себе не простим!» Я и сказал Тольке: «Пойдем к Синюхе, шинкарке, напьемся и не придем, — потом так и скажем: «запили». Ну, мы подумали, подумали, — что, в самом деле, с нами сделают? Мы не на подозрении. В крайнем случае, морду набьют да выгонят. Так оно и получилось: три дня продержали, допросили, морду набили и выгнали, — сказал Пирожок в крайнем смущении.
При всей серьезности положения вид Пирожка был так жалок и смешон и все вместе было так по-мальчишески глупо, что на лицах ребят появились смущенные улыбки.
— А н-некоторые т-товарищи думают, что они способны ат-таковать немецкую жандармерию! — сильно заикаясь, сказал Олег, и в глазах его появилось беспощадное, злое выражение.