— У меня даже два сообщения, — хмуро сказал он, выпятив подпухшие губы.
И всем вдруг стало так смешно, что некоторое время ему даже не давали говорить.
— Нет, я хочу сначала сказать об этом Игнате Фомине. Неужто ж мы будем терпеть эту сволочь? — вдруг сказал Сережка, багровея от гнева. — Этот Иуда выдал Остапчука, и мы еще не знаем, сколько наших шахтеров лежит на его черной совести!.. Я что предлагаю?… Я предлагаю его убить, — сказал Сережка. — Поручите это мне, потому что я его все равно убью, — сказал он, и всем вдруг стало ясно, что Сережка действительно убьет Игната Фомина.
Лицо Олега стало очень серьезным, крупные продольные складки легли на его лбу. Все члены штаба смолкли.
— А что? Он правильно говорит, — спокойным, тихим голосом сказал Ваня Туркенич. — Игнат Фомин — злостный предатель наших людей. И его надо повесить. Повесить в таком месте, где бы его могли видеть наши люди. И оставить на груди плакат, за что повешен. Чтобы другим неповадно было. А что в самом деле? — сказал он с неожиданной для него жестокостью в голосе. — Они, небось, нас не помилуют!.. Поручите это мне и Тюленину…
После того как Туркенич поддержал Тюленина, у всех на душе словно отпустило. Как ни велика была в их сердцах ненависть к предателям, в первый момент им было трудно переступить через это. Но Туркенич сказал свое веское слово, это был их старший товарищ, командир Красной Армии, — значит, так и должно бить.
— Я поставлю сначала на голосование предложение Тюленина о Фомине, а потом — кому поручить, — мрачно сказал Олег.
— Вопрос довольно ясен, — сказал Ваня Земнухов.
— Да, вопрос ясен, а все-таки я поставлю отдельно, — вопрос о Фомине, — сказал Олег с мрачной настойчивостью.
И все поняли, почему Олег так настаивает на этом. Они дали клятву. Каждый должен был снова решить это в своей душе. В суровом молчании они проголосовали за казнь Фомину и поручили казнить его Туркеничу и Тюленину.