И Анна Квангель отвечает: — Восемьдесят семь!
В публике кто-то прыскает.
Председатель стряхивает с себя дремоту и чуть не с любопытством смотрит на эту женщину из простонародья, плотную, крепко сбитую, раскрасневшуюся от волнения.
Темные глаза Квангеля вспыхнули, но он тут же опустил веки и сидит, не глядя ни на кого.
— Восемьдесят семь? — в полной растерянности бормочет прокурор. — Почему именно восемьдесят семь?
— Откуда я знаю, — невозмутимо отвечает Анна. — Больше не нашлось.
— Ах так? — рычит прокурор. — Так?
Он очень раздражен, по его милости обвиняемая вдруг стала интересной фигурой, что не входило в его намерения. Кроме того, он, как и большинство присутствующих, твердо убежден, что она врет, что у нее было самое большее два-три дружка, а то и ни одного. Можно бы привлечь ее к ответственности за насмешку над судом. Но как уличить ее в таком намерении?
Наконец он надумал: — Я твердо убежден, что вы непомерно преувеличиваете, обвиняемая, — рычит он — Женщина, у которой было восемьдесят семь любовников, вряд ли запомнит точную цифру. Она просто скажет — много. Ваш ответ доказывает полное нравственное падение. Вы похваляетесь своим распутством. Вы гордитесь тем, что были шлюхой. А из шлюхи вы стали тем, чем становятся все шлюхи — старой сводней! Сводничали для обственного сына!
Наконец-то Пинчеру удалось больно куснуть Анну Квангель.