-- Для меня,-- сказалъ Лѣсковъ:-- совершенно непонятно, почему изданія Писемскаго, Хвощинской не расходятся, и почему Атава увѣренъ въ ходкости своего полнаго собранія сочиненій, если оно будетъ предпринято. Несмотря на мой полицеймейстерскій носъ въ литературномъ дѣлѣ, я пересталъ понимать публику за послѣдніе годы. Вотъ и мое собраніе сочиненій разошлось, а вѣдь я не былъ увѣренъ въ этомъ успѣхѣ. Гдѣ этотъ благородный подписчикъ и мой читатель, который меня кормитъ? Покажите мнѣ его! Я не вижу... Ко мнѣ ходятъ все какіе-то люди, благодарятъ и присылаютъ письма, а разговоришься съ ними -- охватываетъ неодолимый гнѣвъ на нихъ, и я боюсь -- меня задушитъ астма. Между мною и моимъ читателемъ ничего оказывается нѣтъ общаго...
Лѣсковъ долго распространялся на тему о рискованности въ настоящее время предпринять кому либо изъ писателей изданіе "Полнаго собранія сочиненій", когда публика потеряла собственную физіономію и одинаково раскупаетъ Лѣскова и отца Іоанна Кронштадтскаго, и книгу "О женщинахъ" съ вопросительнымъ знакомъ.
Разговоръ затянулся и былъ Полонъ интереса не только о томъ, что такое наша публика, но и современный читатель и чѣмъ, между прочимъ, популяренъ А. К. Шеллеръ въ русскомъ обществѣ. На другой день я зашелъ къ Шеллеру и засталъ его за письмомъ ко мнѣ, которое онъ мнѣ такъ и передалъ неоконченнымъ, по поводу замѣчаній Лѣскова о томъ, нужно ли Шеллеру рисковать изданіемъ его полнаго собранія сочиненій, и что въ немъ можетъ обезпечить ему подписку. Видимо, этотъ вопросъ занималъ г. Шеллера. Его отвѣтъ до такой степени интересенъ, что я приведу его здѣсь цѣликомъ, какъ самое вѣское заключительное слово о Шеллерѣ.
Онъ писалъ ко мнѣ:
"Лѣсковъ мнѣ задалъ вопросъ, почему я такъ тороплюсь съ изданіемъ полнаго собранія своихъ сочиненій. Отвѣтъ у меня одинъ: мнѣ надо подвести окончательный итогъ моей болѣе чѣмъ тридцатилѣтней въ литературѣ дѣятельности, пока еще позволяютъ это сдѣлать мои расшатанные далеко не легкой трудовой жизнью нервы. Крупные художники, первостепенные таланты могутъ вовсе не заботиться объ этомъ, зная твердо, что они оставятъ огромное наслѣдство, и что даже неумѣлые наслѣдники не съумѣютъ обезцѣнить ихъ богатствъ. Вандербильдамъ все равно, меньше или больше ихъ богатство на какой нибудь милліонъ долларовъ. Вовсе не въ такомъ положеніи стоимъ мы, второстепенные труженники литературы: мы не можемъ даже быть убѣждены въ томъ, что послѣ нашей смерти соберутъ то, что мы сѣяли на литературной нивѣ, и потому намъ особенно дорого и отрадно, когда мы на закатѣ жизни можемъ свести итогъ того, что сдѣлано нами и, оставить памятью о себѣ "Полное собраніе" своихъ сочиненій. Начиная литературную дѣятельность, я, къ моему великому счастью, не страдалъ самомнѣніемъ, служащимъ для многихъ источникомъ мученій отъ неудовлетвореннаго самолюбія, и сразу высказалъ въ предисловіи къ своему первому роману "Гнилыя болота", что людямъ, съ небольшимъ талантомъ и обреченнымъ, подобно мнѣ, на тяжелый трудъ, нечего и думать о созданіи художественнаго произведенія, но что и на насъ, какъ и на всѣхъ другихъ нашихъ согражданахъ, лежитъ долгъ, по мѣрѣ нашихъ силъ, служитъ нашимъ ближнимъ Въ моемъ второмъ романѣ "Жизнь Шупова" я опять вернулся къ той же мысли, сказавъ: "сѣйте хлѣбъ, а васильки сами выростутъ". И теперь послѣ тридцати слишкомъ лѣтъ, оборачиваясь на пройденный мною путь, я вижу, что я всегда стремился твердо держаться этого правила, т.-е. говорить то, что я считаю нужнымъ и полезнымъ въ нашемъ обществѣ. Кто прочелъ все писаннное мною, тотъ знаетъ, что я старался показать родителямъ и педагогамъ, какъ они, не умѣя и не желая свято исполнить своихъ обязанностей, губятъ своихъ дѣтей и приготовляютъ изъ нихъ себѣ враговъ; я въ десяткѣ мѣстъ своихъ произведеній указывалъ весь вредъ науки, не подготовляющей людей къ практической дѣятельности въ нашемъ отечествѣ, нуждающемся въ мастерахъ, въ техникахъ, въ инженерахъ и по неводѣ обращающемся къ содѣйствію иностранцевъ, когда свои молодыя силы гибнуть безъ дѣла на одной канцелярской работѣ; я стремился объяснить въ "Голи" исторію нашего общественнаго движенія въ шестидесятыхъ годахъ и въ исторіи семьи Муратовыхъ и въ Алчущихъ доказать, до какой степени паденія дошла неподготовка къ дѣятельности людей послѣ эмансипаціи крестьянъ; такъ называемый "женскій вопросъ" и вопросъ о той благотворительности, въ которую играютъ люди или отъ праздности, или ради наживы, затронутъ мною въ романѣ "Мужъ и жена", "Паденіе", "Лѣсъ рубятъ" и т. д. Мои романы считались часто чуть ли не опасными, но слава Богу это время прошло, и теперь слышатся голоса другого рода. Покойный Ор. Ѳ. Миллеръ писалъ обо мнѣ, что они являются "поправкой къ 60-мъ годамъ", а въ "Русской Мысли" Скабичевскій признаетъ меня "воспитателемъ и другомъ русскаго общества". Это своего рода награда за мою дѣятельность, но досталась она не легко".
XV.
Moе первое знакомство съ А. К. Шеллеромъ, Г. Е. Благосвѣтловымъ и Н. В. Шелгуновымъ.
Въ дополненіе къ общей литературной характеристикѣ Шеллера, мнѣ хочется привести нѣкоторыя частныя о немъ воспоминанія, для полноты нашего о немъ очерка.
СамыяТраннія мои воспоминанія объ Александрѣ Константиновичѣ Шеллерѣ относятся къ началу 70-хъ годовъ, когда я пріѣхалъ въ первый разъ въ Петербургъ самоувѣреннымъ юношей и влюбленнымъ заочно въ писателей. Я пошелъ къ Шеллеру, открыто выражая ему свое направленіе, свойственное тому времени, и, между прочимъ, отозвался о томъ, что русская интеллигенція живетъ на счетъ народа и повинна въ его несчастіяхъ.
-- Зачѣмъ же вы тогда ходите къ этой интеллигенціи?-- перебилъ онъ меня раздраженно.-- Вы просите у этой интеллигенціи и книгъ для народа, и программъ для чтенія на ея же голову?