"Лучшая часть" въ Шеллерѣ заключается въ его литературной дѣятельности и большомъ съ нею связанномъ характерѣ. Этотъ большой характеръ сказался у него и въ первыхъ шагахъ его литературной дѣятельности, и въ послѣдующей жизни. Получивъ первоначальное образованіе въ нѣмецкой школѣ (Annen-Schule), онъ поступилъ потомъ вольнослушателемъ въ С.-Петербургскій университеть и оставался тамъ до первой студенческой исторіи 1861 г. Дальнѣйшее образованіе его заключалось въ самостоятельномъ изученіи иностранной литературы о соціальныхъ вопросахъ -- этого общаго источника нашихъ познаній о прогрессѣ.
По выходѣ изъ университета, онъ увлекся педагогіей и основалъ (на имя полковника Костылева, на Вознесенскомъ, около Садовой) школу для бѣдныхъ людей, въ которой дѣти получали первоначальное образованіе за 30--60 коп. въ мѣсяцъ, а по субботамъ шли для взрослыхъ лекціи по географіи, исторіи, и предпринимались прогулки съ дѣтьми по музеямъ и т. д. Учениковъ собралось до 100 человѣкъ, но школа существовала всего до конца 1863 года, когда пришлось противъ желанія повысить плату за обученіе и измѣнить характеръ школы. По закрытіи ея, А. К. Шеллеръ поѣхалъ за границу, подготовляя матеріалъ для книги: "Пролетаріатъ во Франціи" и "Ассоціаціи". Къ этому времени относится и начало его литературной карьеры.
Принято думать, что Шеллеръ выступилъ на литературное поприще въ 1863 г., и самъ онъ справлялъ свой двадцатипятилѣтній юбилей 10 октября 1888 года. Но этотъ годъ не совсѣмъ точно опредѣляетъ начало его писательской дѣятельности. Въ иллюстрированномъ журналѣ А. Плюшара "Весельчакъ" за 1859 г. имѣются статьи Шеллера подъ заглавіемъ: "Мои бесѣды", подписанныя А. Релешъ. Читая подпись наоборотъ, получимъ собственную фамилію писателя. Въ этихъ полусатирическихъ фельетонахъ чрезвычайно остроумно Шеллеръ писалъ обо всемъ: о происхожденіи тогдашняго литературнаго наводненія безсодержательными произведеніями; объ особенной любви пишущей братіи къ скандальнымъ сюжетамъ и воспроизведенію живыхъ людей изъ личной мести... "Какъ разсердятся писатели на кого нибудь, сейчасъ про того и напишутъ повѣсть, только прикрасятъ немного или, лучше сказать, причернятъ. Люди, того не знающіе, говорятъ: "вотъ знатокъ жизни", а того не знаютъ, что онъ своего папеньку да свою маменьку на показъ вывелъ, будто звѣрей какихъ за деньги выставилъ. Нынче, неволите видѣть, денежная взятка дѣло опасное; какъ разъ отхлещутъ въ журналахъ; а литературная месть какого нибудь мерзавца дѣло обыкновенное... Говорятъ: писателю нужны сюжеты! Такіе забавники! во всемъ найдутъ оправданіе". Не менѣе остроумны "бесѣды"
А. Релеша о паденіи искусства въ томъ случаѣ, "когда начинаютъ хвалить поэтовъ за музыкальность", и объ упадкѣ критики, "когда ругаютъ авторовъ И молчатъ про произведенія"; горько упрекаетъ онъ своихъ собратьевъ за неумѣнье "смѣяться" и за распространенное глумленье надъ неудачами ближнихъ или надъ чиновниками, берущими взятки при двѣнадцати-рублевомъ жалованіи... "А дальше ни шагу; будто только изъ этихъ двухъ элементовъ и сложилась русская жизнь... укажите дорогу громкому и разумному смѣху надъ собой, надъ вами, надъ нами, но не надъ наружной стороной, а надъ внутренней, гораздо важнѣйшей". Эти краткія извлеченія изъ первоначальнаго труда г. Шеллера, несомнѣнно, свидѣтельствуютъ, что онъ вполнѣ находился въ курсѣ животрепещущихъ вопросовъ и былъ совершенно подготовленъ къ ихъ разрѣшенію. Однако онъ говорилъ мнѣ неоднократно:
-- "Плюшаръ платилъ мнѣ за "бесѣды" сто рублей въ мѣсяцъ, и, конечно, я легко могъ бы начать свою дѣятельность съ 1859 года въ качествѣ фельетониста, но это-то меня именно и пугало... Мой отецъ также предостерегалъ меня отъ фельетонной работы, говоря, что "по мелочамъ не составишь себѣ имени". Я также и самъ видѣлъ массу даровитыхъ людей, растерявшихъ на фельетонахъ всѣ свои образы и идеи, и сдѣлавшихся совершенно негодными къ крупному труду. Но сознавая, что я могу быть недурнымъ фельетонистомъ, я въ то же время чувствовалъ, что "до романа я не доросъ"... Мы съ отцомъ и матерью тогда очень нуждались въ деньгахъ, но у меня хватило мужества добровольно прекратить сотрудничество у Плюшара и не браться за перо до тѣхъ поръ, пока я не созрѣю до романа. Я рѣшилъ не появляться въ литературѣ, пока не напишу двухъ хорошихъ романовъ, и только тогда позволить себѣ явиться къ Некрасову и Щедрину".
Обстоятельство это въ жизни писателя, скажемъ мы, весьма поучительно. Если бы ему слѣдовало большинство нашихъ писателей, то многіе изъ нихъ давно вышли бы изъ числа такъ называемыхъ все еще "молодыхъ" литераторовъ и были бы менѣе озлоблены на ту же самую литературу.
О своемъ дебютѣ въ литературѣ Александръ Константиновичъ разсказывалъ мнѣ слѣдующее:
-- "Я не хотѣлъ выступать на литературное поприще, не написавъ предварительно двухъ большихъ романовъ. Между тѣмъ, я иногда прочитывалъ своимъ друзьямъ нѣкоторыя свои стихотворенія и главы изъ романа "Гнилыя болота" и "Жизнь Шулова". Чтеніе стиховъ нравилось присутствующимъ, но самъ я не рѣшался нести ихъ на судъ какой либо редакціи. Тогда-то одинъ изъ самыхъ близкихъ ко мнѣ друзей, нѣкто А. Михайловъ, взялъ нѣсколько стихотвореніе и, безъ моего вѣдома, отослалъ ихъ въ "Современникъ", подписавшись подъ ними собственной фамиліей. Долгое время я не зналъ объ этой дружеской услугѣ, но, разумѣется, былъ радъ, увидѣвъ свою музу въ печати. Въ это время романы "Гнилыя болота" и "Жизнь Шупова" уже близились къ концу, и первая часть "Гнилыхъ болотъ" была совершенно приготовлена къ печати. Я пошелъ съ нею въ редакцію "Современникъ", гдѣ меня встрѣтилъ довольно грубо секретарь редакціи А. Ф. Головачевъ, женившійся потомъ на Авд. Яковл. Панаевой. Послѣ, узнавъ хорошо этого человѣка, я могъ убѣдиться, что это человѣкъ не злой, обыкновенно деликатный, хотя и безхарактерный.
-- "Что же вы несете въ редакцію первую часть романа?-- рѣзко спросилъ онъ.-- Кто же будетъ читать неоконченную вещь!
-- "Да вѣдь дурака видно по первой фразѣ,-- спокойно перебилъ я его.-- А я вамъ даю половину романа съ совершенно законченнымъ сюжетомъ.