-- Въ ряду съ Чернышевскимъ, Герценомъ, Добролюбовымъ, Кавелинымъ и Лавровымъ нынѣшніе философы, поругивающіе "матеріалистовъ" и мнящіе себя идеалистами,-- не нашли бы мѣста для себя въ философскихъ отдѣлахъ русской журналистикѣ. Вотъ что для нихъ 60-ые годы и потому они всѣ противъ нихъ! Даже не въ ихъ направленіи причина тому, что они не имѣли бы никакого значенія въ ту эпоху; а просто въ томъ, что многіе изъ нихъ не знаютъ и не считаются съ исторической жизнью народовъ. Они кричатъ о "метафизической идеализмѣ" внѣ времени и пространства; они исповѣдуютъ personalité въ то время, какъ на очереди стоитъ вопросъ объ общественныхъ формахъ жизни или о классовой борьбѣ и. т. д. Они думаютъ, что философіи нѣтъ дѣла до временныхъ задачъ русской исторіи и проповѣдуютъ "борьбу за идеализмъ", не умѣя даже иногда писать по русски... Всѣ эти выкрутасы "объ обнаженномъ новомъ углѣ ихъ души", о "новой мозговой линіи, о "бочкахъ психологіи", о "логическихъ аппаратахъ", о "лепесткѣ розы на блюдечкѣ", какъ доказательствахъ жажды новой жизни и новой философіи въ нихъ свидѣтельствуютъ неумѣнье освоиться съ русскимъ языкомъ и его красивыми оборотами, вслѣдствіе неначитанности и малаго образованія...
Помню Шеллеръ развернулъ книгу Волынскаго: "Борьба за идеализмъ" и прочелъ: "идеализмъ -- созерцаніе жизни въ идеяхъ духа, въ идеяхъ божества и религіи -- можетъ дать объясненіе искусству, законамъ художественнаго творчества, и живой импульсъ ко всякому иному творчеству -- практическому, нравственному. И искусство, и сама жизнь представляются мнѣ способнымъ къ обновленію только на этомъ пути: просвѣтлѣніемъ сознанія идеями высшаго порядка, идеями, которыя почерпаются изъ экстазовъ души".
-- Что это? восклицалъ Шеллеръ. На какомъ это языкѣ писано и о чемъ? Въ "экстазахъ души" г. Волынскаго я вижу наборъ словъ, а не философію объ идеализмѣ и обновленіи творчества. Обратите вниманіе при этомъ на слѣдующее обстоятельство: многія слова мы пишемъ черезъ ѣ, потому, что много читая, привыкли къ буквѣ ѣ въ этихъ словахъ. А вѣдь наши идеалисты нигдѣ ее не пишутъ, а потому, что они не начитаны. Разумѣется подъ буквою ѣ надо понимать правильность и красоту русскаго языка. Эти "идеалисты" просто-напросто не начитаны, вопреки общему мнѣнію о нихъ и для меня это ясно по слогу, которыхъ они пишутъ и романы, и трактаты.
-- Какъ они печатаютъ тебя? Удивляюсь,-- замѣтилъ я.
-- Не только печатаютъ, но къ нашей чести мы въ добрыхъ отношеніяхъ,-- отвѣтилъ Шеллеръ.-- Я и самъ рѣдко читаю "Сѣверный Вѣстникъ", но меня тамъ печатаютъ... Вѣроятно потому, что редакція меня уже совсѣмъ не читаетъ. Иначе она бы не печатала "Конецъ Бирюковской дачи" рядомъ со статьей Л. Н. Толстою "О недѣланіи". Послѣдній совѣтуетъ недѣланіе въ своемъ условномъ смыслѣ, а я доказываю въ "Бирюковской дачѣ", что именно "не-дѣланіе" сгубило всю семью въ деревнѣ. Это большая неосторожность проповѣдывать въ настоящее время противъ излишествъ трудолюбія, точно русское общество страдаетъ имъ. Оно все страдаетъ отъ недостатка занятій и неумѣнья трудиться. Особенно это замѣтно въ дворянскихъ усадьбахъ. Деревня давно перестала быть для помѣщика его "монрепо"... Да, что помѣщикъ?! Мнѣ постоянно совѣтуютъ купить именьеце и поселиться въ немъ. А я чувствую, что тамъ-то и будетъ могила моему трудолюбію и моему тѣлу.
-- Отчего такъ?-- помню перебилъ Шеллера присутствовавшій одинъ изъ его докторовъ.
-- Я не рожденъ быть Цинцинатомъ. Я большой прозаикъ... Я люблю природу, люблю деревню, фрухты и т. д. но все въ готовомъ видѣ. И нивы, и покосы мнѣ нравятся; но обработывать поле и сѣять я бы не могъ.
-- Неужели? Это такое наслажденіе деревенскія работы, если онѣ не чрезмѣрны!
-- А онѣ должны быть всегда чрезмѣрны въ деревнѣ! Никакого наслажденія не вижу въ нихъ!-- перебилъ Шеллеръ. Я потому и считаю проповѣдь Л. Н. Толстого о прелестяхъ физическаго труда страшнѣйшимъ вздоромъ, такъ какъ умный человѣкъ гораздо болѣе сдѣлаетъ въ области мысли за то время, которое онъ проведетъ за грядками въ саду или за шитьемъ сапогъ въ комнатѣ. Я не отрицаю физическій трудъ и очень самъ его люблю; но чтобы онъ не былъ обязателенъ и регулированъ. Какъ только скажутъ мнѣ сколько часовъ работать, такъ я возненавижу трудъ... Это все равно, что мои прогулки. Я очень много гуляю и люблю бродить по окраинамъ города. Но если бы мнѣ приказали ходить отъ угла Владимірской улицы до Адмиралтейства или въ другое мѣсто съ часами въ рукахъ для какой нибудь полезной для меня цѣли, я бы возненавидѣлъ прогулки. Прогулка для дѣла или для здоровья для меня не мыслима.
-- А вотъ я, наоборотъ,-- воскликнулъ тотъ же докторъ.-- Я не понимаю прогулку ради прогулки; я тоже хожу по улицамъ, но всегда по пути за какимъ нибудь дѣломъ. А такъ гулять я не могу.