-- Весьма понятно,-- отвѣтилъ Шеллеръ.-- Во время прогулки доктора не дѣлаютъ операціи, а я, когда гуляю, я обдумываю планъ работы и гуляю съ удовольствіемъ. Я всегда думаю на ходу, пишу за маленькимъ столомъ, но сейчасъ же перемѣню образъ жизни, какъ только его сдѣлаютъ для меня обязательнымъ. Такъ и деревня. Она хороша, пока я не обязанъ въ ней жить и не принужденъ обратиться въ бездѣльныхъ Ломовыхъ или хищныхъ Кожуховыхъ изъ "Алчущихъ". А именно чрезмѣрный трудъ, прямо какъ цѣль жизни, а не средство къ наслажденію собственной совѣстью въ занятіяхъ -- обязателенъ для деревенскаго жителя. Природный мужикъ при этомъ можетъ и не быть хищникомъ въ средѣ подобныхъ ему тружениковъ, но нашъ братъ изъ интеллигентовъ никогда не будетъ мужикомъ! Я потому и ненавижу положительные идеалы Толстого, что вижу въ нихъ отрицаніе самой простой очевидности въ русской жизни. Своимъ огромнымъ талантомъ Л. Н--чъ раскрываетъ сущность государства и провозглашаетъ свободу; но свобода хороша, когда ею дѣлаютъ добро, а не зло. Свобода для зла -- самая ужасная вещь въ послѣднемъ словѣ прогресса. На этой свободѣ въ нигилистическихъ семьяхъ воспитываются дѣти самыми отчаянными эгоистами; во имя этой свободы "эгоисты" сходятся въ колоніи и разбѣгаются обозленными и оклеветанными другъ другомъ; во имя этой же свободы люди сегодня держатся одного мнѣнія, а завтра передумываютъ и именемъ свободы оправдываютъ себя... А вѣдь съ такимъ народомъ никакого практическаго дѣла нельзя имѣть; никакой увѣренности, что они не измѣнятъ вамъ и не уйдутъ къ врагамъ. Кромѣ свободы, существуютъ обязательства, долгъ, гордость, честное слово, достоинство партіи и т. д. Только въ тѣхъ колоніяхъ и держутся наши свободолюбивые эгоисты, гдѣ -- какъ въ разсказѣ М. Ермолиной: "Въ интеллигентной колоніи" ("Историческій Вѣстникъ" 1898 года, No 12) -- они чувствуютъ неослабленный контроль и судъ надъ собою. А "Фамилистеръ" Годэна развѣ не держится, между прочимъ, строгимъ режимомъ {По правиламъ "Фамилистера" въ Локэнѣ, каждому рабочему "держать у себя цвѣты позволяется, но нельзя ничего бросать изъ окна, даже клочка бумаги, потому что онъ можетъ влетѣть въ чью-нибудь комнату, и мы оскорбимъ этимъ жильца". Всѣ эти крайности и строгости, разумѣется, стѣснительны; но это хочетъ пользоваться положительными преимуществами "Общежитія", тотъ охотно подчиняется регламентаціи "Народного дворца". Всѣ блага жизни даются людямъ дорогою цѣною и только эгоисты воображаютъ пользоваться ими вполнѣ свободно, ничѣмъ но жертвуя за нихъ.}. Да, я и не могу себѣ представить никакого общежитія безъ администраціи и "уставовъ"; безъ обязательнаго и даже усиленнаго труда. Можетъ быть потому я и живу свободной профессіей литератора и не могу себя представить въ коммунѣ съ большинствомъ или меньшинствомъ. Но что я самъ не люблю и всячески избѣгаю, того нельзя избѣгнуть въ массѣ. Толстой можетъ уѣхать на островъ Робинзона и всѣ поѣдутъ искать его и привезутъ ему пить -- ѣсть. А въ массѣ люди никуда не уйдутъ другъ отъ друга. Они жмутся другъ къ дружкѣ, договариваются до чего нибудь, устраиваютъ у себя свои порядки и большинство охраняетъ ихъ. Въ маленькомъ кружкѣ чувствуется деспотизмъ еще сильнѣе и ближе, чѣмъ въ большомъ государствѣ; дѣло совсѣмъ не въ томъ. Чѣмъ дороже принципы, тѣмъ настойчивѣе и деспотичнѣе люди идутъ на охрану ихъ. Этого не избѣгнуть! Это въ натурѣ человѣка. Но необходимо додуматься до истинно великихъ принциповъ; несчастіе въ томъ, что такими принципами считаютъ въ настоящее время то благодѣянія капитализма, то ученіе Толстого о томъ, что, въ виду принудительной организаціи нашей жизни, пожалуй, растенія ближе къ Богу и счастливѣе, чѣмъ люди...

Въ бесѣдѣ о Л. Н. Толстомъ, Шеллеръ часто возвращался къ излюбленной мысли объ игнорированіи Толстымъ дѣйствительности. Конечно, Шеллеръ не былъ на сторонѣ подавленія личности въ общинѣ или государствѣ, но онъ часто говорилъ:

-- Свой собственный уголъ дается чрезмѣрнымъ, точно наказаніе, трудомъ; свобода у себя въ кабинетѣ обезпечена мучительнымъ сознаніемъ того, что такого кабинета нѣтъ у большинства и что мы рождены не для наслажденій, а для трудно выполнимаго долга въ распредѣленіи благъ передъ обездоленными во всемъ необходимомъ {Интересно, чтобы сказалъ Шеллеръ, прочитавъ въ статьѣ М. Меньшикова ("Недѣля", No 1 за 1901 г.) совершенно иныя строки: "Я глубоко вѣрую въ необходимость и возможность счастья, я увѣренъ, что мы посланы въ этотъ міръ для блага, для ничѣмъ неомрачаемаго блаженства. Я до такой степени твердо убѣжденъ въ этомъ, что не смотря на милліонъ терзаній личной, какъ у большинства, испорченной жизни, я минутами чувствую себя безгранично счастливымъ, обязаннымъ вѣчною благодарностью Тому, Кто послалъ меня сюда. Но при всемъ оптимизмѣ, я легко вижу гибель жизни и въ самомъ себѣ, и въ человѣчествѣ,-- и если не прихожу въ отчаяніе, то потому лишь, что вѣрую въ болѣе прочное бытіе, чѣмъ вотъ это, видимое. Когда мнѣ говорятъ о безконечныхъ ужасахъ гдѣ-нибудь въ Индіи или гораздо ближе, о погибающихъ отъ холода, голода, грязи, насѣкомыхъ, бактерій, сифилиса, пьянства, отъ лютой жестокости ближнихъ, отъ непрогляднаго невѣжества, рабства, низости... Когда мнѣ говорятъ это, я чувствую то же самое, какъ подмѣчая въ себѣ смерть лучшаго, что во мнѣ есть. Жаль, смертельно жаль, но что же дѣлать. Совершается нѣчто серьозное, должное, нѣчто заслуженное и предопредѣленное тою же Волей, которая всегда священна. Ты несчастенъ? говорю я себѣ или погибающему народу. Если такъ, то это твое право на смерть, а не на жизнь. Если ты несчастенъ въ условіяхъ блаженства, которыя заложены въ самой природѣ, стало быть, природа извратилась въ тебѣ и чѣмъ скорѣе ты исчезнешь, тѣмъ лучше. Или найди въ себѣ божественныя силы и освободись отъ страданій, или уйди отъ нихъ въ иное бытіе, убери изъ свѣжей и ясной природы рубище своего тѣла, рубище души. Кому нужна эта грязь подъ солнцемъ, и прежде всего нужна ли она самому тебѣ?"}.

Шеллеръ не былъ при этомъ сторонникомъ Рахметова и не предлагалъ идти въ бурлаки, чтобы раздѣлить общую судьбу съ народомъ. Онъ находилъ интеллигенцію къ этому совершенно неспособный и считалъ гораздо полезнѣе для нея остаться интеллигенціей; но не для блаженства, а для наилучшаго устроенія жизни большинства, путемъ ограниченія своихъ правъ надъ нимъ и страданій за него. Онъ былъ радикаломъ, но государственникомъ и гуманистомъ. Онъ первымъ бы привѣтствовалъ самодѣятельность массъ, но онъ не вѣрилъ въ нее въ данный періодъ времени и ждалъ движенія въ благородномъ меньшинствѣ русскаго общества. Посвящая сочувственныя статьи исторіи европейскихъ народовъ (XV томъ), онъ вѣрилъ въ его прогрессъ за его собственный счетъ и понималъ всю естественность западно-европейской соціаль-демократіи, но Россія была для него въ настоящемъ періодѣ своего развитія государствомъ чиновническимъ и земскимъ, съ участіемъ и преобладающимъ значеніемъ интеллигенціи.

-- У каждаго народа свои обстоятельства и только отвлеченный идеалъ одинъ и тотъ же,-- говорилъ онъ неоднократно.

Въ совмѣстной работѣ русскаго общества и правительства шестидесятыхъ годовъ, онъ видѣлъ самое нормальное разрѣшеніе государственныхъ задачъ и всякій разъ радостно привѣтствовалъ время отъ времени признаки взаимности и довѣрія между этими внутренними силами нашей родины. Отсюда проистекало его недовольство и отреченіемъ Толстого отъ историческаго пути Россіи, и заимствованіемъ марксистами послѣдней капиталистической фазы европейской исторіи. Въ пониманіи русской исторіи онъ былъ постепеновцемъ, но съ яснымъ разумѣніемъ западно-европейскаго прогресса и всѣхъ его преимуществъ. Признавая нашу отсталость въ государственной жизни и не раздѣляя поэтому множества политическихъ програмъ Запада, Шеллеръ въ то же время преклонялся передъ европейской цивилизаціей и всегда чуждался формулы "Россія для Россіи"...

Преклоняясь передъ историческимъ значеніемъ шестидесятыхъ годовъ, Шеллеръ самъ былъ исполненъ многими ихъ литературными особенностями. Я, однажды, спросилъ у него про одного начинающаго (П. И. К--го) писателя:

-- Знаешь ли ты что-нибудь о немъ?

-- Цѣлый романъ его лежитъ у меня,-- отвѣтилъ Шеллеръ.

-- Не дуренъ?