Въ дѣтствѣ на его характерѣ очень дурно отражались двойное воспитаніе въ семьѣ и вражда въ ней демократическихъ и аристократическихъ началъ. Затѣмъ, вслѣдъ за счастливыми годами, созрѣла въ Шеллерѣ литературная неудовлетворительность, осложнившая и безъ того его неровный характеръ. Шеллеръ чувствовалъ въ себѣ силы большаго писателя, а литературная безучастность и рознь среди единомышленниковъ загнали его въ "Живописное Обозрѣніе" и "Сынъ Отечества". Но сверхъ литературныхъ причинъ главнымъ образомъ на характеръ Шеллера болѣзненно дѣйствовалъ упадокъ въ обществѣ либеральнаго направленія и ростъ реакціи. Поэтому поводу у меня сохранилось любопытное письмо литератора А. К. Маликова, весьма характерное для оцѣнки Шеллера. Онъ писалъ мнѣ отъ 19-го января слѣдующее:
"Больной, желчный и даже очень озлобленный Шеллеръ весь ушелъ и жилъ воспоминаніями нашей славной эпохи, къ настоящей же его отношенія были только отрицательныя и потому мучительныя. Относясь къ настоящему, какъ къ времени упадка, измѣны и забвенія всего великаго, чѣмъ славна была эпоха реформъ, онъ уже не живетъ, а только кое-какъ волочитъ свою больную жизнь, занимается черной работой изъ за куска хлѣба, (какъ замѣчу и многіе дѣлаютъ изъ прежнихъ людей), оказываясь не подходящимъ для нынѣшняго строя. Но онъ справедливо гордъ, онъ не можетъ подлаживаться и идти на встрѣчу новымъ вѣяніямъ. "Не онъ, Шеллеръ, пойдетъ въ редакціи съ своими работами, а сами редакторы должны прійти къ нему", такъ выразились вы на мой вопросъ почему Шеллеръ не пишетъ въ толстыхъ журналахъ.
Шеллера забыли вмѣстѣ съ цѣлой эпохой реформъ, но требованія его, чтобы шли къ ней, конечно совершенно правы. Эта эпоха оставила богатое наслѣдство, совершенно неиспользованное и заброшенное наслѣдниками. Оцѣнка и разработка этого наслѣдства еще впереди потому, что нынѣшнія времена (я считаю съ 80-хъ годовъ) вовсе не оцѣнка его, а лишь только реакція, гдѣ напрасно искать справедливости.
Несчастіе Шеллера въ томъ, что онъ тянулъ еще долго свою не жизнь, а существованіе, въ это злое и неблагодарное время; но онъ тянулъ его, какъ и слѣдуетъ настоящему борцу, закупорившись, уйдя отъ всѣхъ. Онъ, съ желчью на языкѣ, съ презрѣніемъ и мучительной болью въ сердцѣ, мучился и умиралъ нѣсколько лѣтъ, почти всѣми забытый и не любимый... И онъ долженъ былъ умереть, скажу я: слишкомъ онъ уже увѣровалъ въ свое призваніе, какъ человѣкъ 60-хъ годовъ, слишкомъ былъ исключителенъ даже въ смыслѣ этихъ 60-хъ годовъ и потому равнодушно и отрицательно проходилъ мимо такихъ именъ, какъ Л. Толстой или хотя Соловьевъ (а вѣдь они тоже 60-хъ и 70-хъ годовъ), не говоря уже о Бакунинѣ, Марксѣ и потому онъ и не былъ чреватъ будущимъ"...
Дѣйствительно и самъ Шеллеръ предчувствовалъ, что лучшаго будущаго ему не дождаться и что жить не стоитъ. Все чаще и чаще онъ говорилъ безотрадно о своей инвалидности и ждалъ смерти совершенно искренно, какъ избавленія отъ печали и слезъ.
Необезпеченная старость и болѣзни только косвенно увеличивали трагизмъ Шеллера, выразившійся характерно въ его посмертномъ стихотвореніи, напечатанномъ въ январьской книжкѣ "Недѣли":
Инвалиды жизни.
Мать моя молилась часто Богу
И всегда молилась объ одномъ,--
Чтобъ окончить во-время дорогу,