-- Снилось мнѣ,-- сказалъ онъ проснувшись,-- что я опять молодой и дѣлаю первый литературный шагъ... Благосвѣтловъ заказалъ мнѣ написать 10 повѣстей, и я никакъ не могъ этого исполнить. Кричалъ и стоналъ отъ своего безсилія! Пишу одну повѣсть, другую, а все 10-ти повѣстей не хватаетъ...
Въ ночь на 24-е октября съ больнымъ просидѣлъ я... Часа три онъ спалъ въ сидячемъ положеніи, низко наклоняясь въ креслѣ и рискуя свалиться на полъ. Въ другомъ положеніи онъ не можетъ спать... Едва подножье Санъ-Галливскаго кресла приподымутъ въ горизонтальномъ положеніи и больной откинется на подушки, какъ діафрагма сдавливаетъ легкія и начинается одышка.. Больной со стономъ переходитъ на простой стулъ и, положивъ голову на руки, облакачивается ими на книжный шкапъ и дремитъ полчасачасъ... Отекъ ногъ замѣтно увеличился. Кожа уже покрывается нарывами и лопается. Накладываютъ бинты. "Ноги текутъ... Я сижу въ болотѣ", говорить больной. Друзья его: В. А.Эвиссонъ,
В. Рышковъ, Н. Носковъ, С. Воейковъ, д-ръ Салмоновъ, Линевы, Меньшиковъ и другіе посѣщаютъ его и нѣкоторые ночуютъ, смѣняя другъ друга и грустно бесѣдуя о несчастномъ страдальцѣ.
-- Литературный фондъ помогаетъ мнѣ,-- сказалъ Шеллеръ за нѣсколько дней до смерти.-- Былъ у меня лѣтомъ Котельниковъ, а теперь Карѣевъ и Анненскій. Денегъ привезли... Но я въ жизни своей никому не былъ обязанъ и, конечно, сдѣлаю распоряженіе моимъ наслѣдникамъ, чтобы весь долгъ уплатили фонду послѣ моей смерти. Кромѣ того, я подарю фонду новый 16-й томъ моихъ сочиненій... Томъ стихотвореній. Это что нибудь принесетъ фонду. Боюсь, чтобы кто нибудь не попрекнулъ меня тѣмъ, что послѣдніе годы я жилъ на благотворительность...
Успокоить его въ этомъ отношеніи не было возможности... Даже полученный авансомъ гонораръ изъ редакціи "Недѣля" за статью "Мечты и дѣйствительность" причинялъ ему мученія.
-- А если въ декабрьской книжкѣ не пройдетъ окончаніе статьи, и я умру, оставшись должникомъ "Недѣлѣ"!-- восклицалъ онъ съ ужасомъ.-- Эти долги не даютъ мнѣ покоя... Третьяго дня мнѣ было легче, и я сталъ диктовать Татьянѣ Николаевнѣ {Имя женщины, жившей у Шеллера и бывшей ему преданной сестрой.} "Исторію одного изданія"... исторію "Живописнаго Обозрѣнія". Она очень любопытна, и, написавъ ее, я думалъ заработать ею... Но мозговое усиліе отразилось на общемъ состояніи, и я вновь сталъ задыхаться и страдать отъ боли. Доктора запретили не только диктовать, но прямо говорятъ: "не думайте ни о чемъ! Это вамъ вредно..." А могу ли я не думать, если они не умѣютъ выпилить изъ черепа мой мозгъ? Дни, какъ вѣчность, длятся, и еще не думать... Мучители! Сорокъ лѣтъ только и дѣлалъ, что думалъ, и теперь это вредно... Доктора никогда не знаютъ психологіи больного: я не могу не думать! Если я не буду читать книгу или диктовать, то я буду все-таки думать и еще больше думать, чѣмъ безъ книги...
Желая отвлечь Шеллера отъ мрачныхъ мыслей, я сообщилъ ему нѣсколько литературныхъ новостей, и больной тотчасъ же перенесся въ отвлеченную область.
-- Хотѣлось бы иногда еще поработать... По-настоящему, человѣку должно быть дано двѣ жизни: въ одной пройти жизнь, въ другой -- вспомнить, какъ ты ее прошелъ, т. е. въ какой мѣрѣ ты измѣнялъ своимъ обѣщаніямъ; насколько ты былъ цѣльнымъ человѣкомъ, и чѣмъ тебя слѣдуетъ помянуть?
Онъ началъ было говорить о "второй жизни", но я, замѣтивъ его утомленіе, постарался прекратить разговоръ.
Вдругъ онъ опять возобновилъ его.